ЧАСТЬ 4
— Сколько? — спросила я.
Джонатан посмотрел на экран ноутбука.
— Два миллиона четыреста тысяч.
У меня пересохло во рту. За стеной кто-то уронил металлический лоток, и резкий звон прокатился по приёмной. Максим дёрнулся, будто звук ударил его.
— Это оборотные средства, — быстро сказал он. — Перевод временный.
— На компанию, созданную сегодня утром? — спросил Джонатан.
— Я собирался вернуть деньги.
— После того как подпишете передачу доли?
Максим сжал челюсть.
Сабрина смотрела на него уже не с восхищением, а с ужасом.
— Ты говорил, что всё законно, — прошептала она.
— Так и было.
— Ты говорил, что Клэр ничего не наследовала.
— Я ошибся.
— Ты говорил, что больница скоро будет нашей.
В кабинете наступила пауза. Элеонора резко повернулась к Сабрине.
— Не устраивайте сцену.
— Это вы тоже знали? — спросила Сабрина.
Элеонора поправила золотую брошь на воротнике.
— Мы все хотели спасти учреждение от хаоса.
— Нет, — сказала я. — Вы хотели спасти собственные счета.
Джонатан поставил передо мной распечатку банковского поручения. Внизу стояла электронная подпись Максима и отметка о подтверждении с его служебного телефона.
Он попытался вырвать лист.
— Это ничего не доказывает.
— Доказывает, что перевод сделан без согласия собственника, — ответил Джонатан. — И что вы использовали полномочия после окончания доверенности.
— Я верну деньги!
— Не вернёте, — сказал я.
Максим повернулся ко мне.
— Ты хочешь уничтожить меня из-за одной сцены в отделении?
У меня перед глазами снова возник бейдж, скользящий по линолеуму. Потом лицо мистера Харриса под тяжёлым одеялом. Потом отец, который шесть лет ждал, пока я перестану оправдывать людей вместо того, чтобы смотреть на их поступки.
— Не из-за сцены. Из-за того, что ты сделал после неё.
— Я был под давлением.
— Ты готовил моё увольнение до того, как вышел к персоналу.
— Я думал, ты подпишешь бумаги и мы сохраним семью.
Я почувствовала не гнев, а усталость.
— Семью нельзя сохранять шантажом.
Максим обошёл стол и встал напротив меня. На его манжете блестела маленькая серебряная запонка, подарок, который я купила ему в день десятой годовщины.
— Я любил тебя, — сказал он.
— Возможно.
Он вздрогнул.
— Что значит «возможно»?
— Я больше не знаю, где заканчивалась любовь и начиналась выгода.
В дверь постучали. Вошла Эмили. Она всё ещё была в рабочей форме, на рукаве темнело пятно от йода.
— Я пришла не за должностью, — сказала она. — Пришла сказать, что люди в отделении ждут вашего решения.
— Каким бы оно ни было, они не должны платить за наши семейные дела.
Эмили взглянула на Максима.
— Тогда он больше не войдёт в отделение?
Максим выпрямился.
— Я руководитель центра.
Джонатан забрал у него папку.
— Уже нет.
Это не было арестом и не требовало громких объявлений. Джонатан направил банкам уведомление о прекращении полномочий, а Эмили связалась с заведующими отделениями. Через двадцать минут доступ Максима к рабочим системам отключили. Его карточка перестала открывать служебные двери.
Самое страшное для него произошло не в кабинете.
Это случилось в коридоре, когда он вышел к сотрудникам и понял, что никто не отступил к стенам. Никто не сделал вид, будто занят монитором. Люди смотрели прямо.
Сабрина догнала его у лестницы.
— Ты обещал мне должность старшей медсестры.
— Сейчас не время.
— Для тебя никогда не было времени. Только для твоих обещаний.
Она сняла с груди служебный пропуск и положила ему в ладонь.
— Передай его тому, кто действительно умеет отвечать за людей.
Элеонора осталась в кабинете. Она долго стояла возле фотографии Уильяма, а потом сняла с пальца тяжёлый перстень и положила на стол.
— Твой отец ненавидел меня, — сказала она.
— Почему?
— Потому что я однажды предложила продать центр. Он отказался. Потом Максим убедил меня, что ты слишком мягкая и всё потеряешь.
— Вы помогали ему.
— Да.
— Зачем говорите это сейчас?
Она провела пальцем по краю снимка.
— Потому что он уже потерял то, ради чего мы всё затеяли. А я не хочу, чтобы вместе с ним пропало и последнее, что построил Уильям.
Элеонора достала из сумки флеш-карту и протянула её Джонатану.
— Здесь переписка с банком и список переводов. Я сохранила копии, когда поняла, что Максим собирается вывести всё до подписания.
Я посмотрела на неё.
— Вы могли остановить его раньше.
— Могла.
— Почему не остановили?
— Потому что надеялась, что он выберет меня. А он выбрал деньги.
Это признание не оправдало её. Но оно объяснило, почему в её глазах исчезла прежняя уверенность.
Мы вернули деньги через банк. Для этого пришлось продать часть вложений отца и отказаться от реконструкции нового диагностического крыла. Я хотела сохранить его мечту целиком, но поняла: больница — это не кирпичи и не название на фасаде. Это люди, которых нельзя бросать ради красивого проекта.
Максим не попал за решётку. Ему пришлось подписать соглашение о возмещении ущерба, передать долю в созданную отцом благотворительную программу и навсегда отказаться от управления центром. Брак мы расторгли без публичной войны.
Через три недели он пришёл в клинику за личными вещами. Я ждала его в бывшем кабинете администратора. На столе лежал мой старый бейдж, тот самый, который он сорвал.
Он остановился у двери.
— Зачем ты позвала меня?
Я пододвинула к нему папку.
— Здесь документы о твоём добровольном отказе от всех выплат. Если подпишешь, деньги пойдут на лечение пациентов, которым ты отказал в скидках.
— Ты хочешь, чтобы я остался ни с чем?
— Нет. Я хочу, чтобы ты впервые отдал не потому, что тебя заставили.
Максим долго смотрел на бумаги. Затем снял серебряную запонку — мой подарок — и положил рядом с ручкой.
— Я не заслуживаю твоего прощения.
— Это не входит в условия.
Он подписал.
У самой двери Максим обернулся.
— Ты правда собираешься оставить имя отца на фасаде?
— Да.
— Даже после всего?
Я подняла бейдж и прикрепила его к новой форме. На нём теперь не было должности старшей медсестры. Только моё имя и маленькая надпись: «Председатель попечительского совета».
— После всего — особенно.
В тот вечер в отделении мистер Харрис снова позвонил в медный колокольчик. Я вошла к нему вместе с Эмили.
— Значит, вы вернулись, медсестра Клэр?
Я поправила одеяло и улыбнулась.
— Я никуда не уходила.
За стеклом включился ночной свет, а на посту Эмили уже раздавала новые графики. Больница продолжала дышать — не так, как хотел Максим, а так, как однажды задумал мой отец.
И когда мистер Харрис спросил, кто теперь здесь главный, Эмили показала на мой бейдж и ответила:
— Та, которую они сами попросили вернуться.
Пропустили начало?
