ЧАСТЬ 4 — Я услышала, как муж отказал моей дочери в самом важном вечере, а потом его лицо изменилось у края площадки

ЧАСТЬ 4

— Чьё имя? — спросила Кейли.

Рид посмотрел на Трэвиса.

— Твоё.

Кейли сжала бумагу так сильно, что роза в другой руке качнулась.

— Он указал меня?

— Да. В форме написано: «Допустить дочь Кейли Острем, если она придёт сама».

Трэвис провёл ладонью по лицу.

— Значит, он не хотел, чтобы я решал за неё.

— Он вообще не хотел, чтобы кто-то решал за неё, — ответил Рид.

Кейли посмотрела на центр площадки. Там лежали шесть красных лепестков, выпавших из роз во время церемонии. Её имя всё ещё светилось на табло.

— Я поеду.

— После игры, — сказал Дуэйн.

Она кивнула.

Они закончили церемонию. Кейли вручила дедушке розу и сама поправила ему воротник бежевого пиджака.

Потом подошла к Трэвису.

— Ты можешь ехать с нами.

Он вздрогнул.

— Ты уверена?

— Нет. Но хочу, чтобы ты был там. Только не говори за меня.

— Не буду.

— И не называй его плохим, чтобы мне было легче тебя выбрать.

Трэвис опустил глаза.

— Не назову.

В больницу мы приехали в семь сорок. В коридоре пахло антисептиком и горячим пластиком от автомата с кофе. Дуэйн остался в машине: после долгой дороги у него болело бедро. Я хотела пойти с Кейли, но она остановила меня.

— Мам, можно я сначала одна?

Я кивнула.

Трэвис остался рядом со мной у стены. На его пальцах ещё виднелись следы белой извести от зернового сарая.

— Я думал, что защищаю её, — тихо сказал он.

— От чего?

— От выбора между нами. А на самом деле отнял у неё право самой сказать, кто ей семья.

Дверь палаты открылась через несколько минут. Кейли вышла бледная, но собранная.

— Он спит. Врач сказал, что проснётся ненадолго.

Трэвис встал.

— Я подожду здесь.

— Нет, — сказала Кейли. — Идём.

Майкл лежал под тонким одеялом. Он выглядел не так, как на единственной фотографии, которую Кейли хранила в коробке с детскими вещами. Там он был молодым, загорелым, с густыми волосами. Сейчас его лицо осунулось, губы посинели.

Он открыл глаза.

— Кейли?

— Да.

— Ты пришла.

— Я сама решила.

На его лице появилась слабая улыбка.

— Я надеялся именно на это.

Трэвис остановился у двери. Майкл заметил его.

— А ты всё ещё рядом.

— Да.

— Хорошо.

Кейли села возле кровати, но не взяла его за руку.

— Почему ты исчез?

Майкл долго смотрел на потолок.

— Потому что был трусом. Сначала я уехал ради работы. Потом потерял работу. Потом решил, что ты слишком злишься. Потом стало стыдно звонить. Через год стыд превратился в стену.

— Ты мог написать.

— Писал. Не отправлял.

— Это не считается.

— Знаю.

Он повернул голову к Трэвису.

— Я просил его не становиться моим заменителем.

Трэвис нахмурился.

— Ты мне звонил?

— Шесть лет назад. Ты тогда ответил.

Трэвис замер.

Я видела, как он пытается вспомнить.

— Это был ты? Мужчина, который спросил, не собираюсь ли я усыновлять Кейли?

— Да.

— Ты сказал, что если я подпишу бумаги, то уничтожу её связь с тобой.

— Я сказал это, потому что испугался. Я хотел сохранить хоть какую-то возможность вернуться.

Кейли поднялась.

— Значит, вы оба всё это время боялись друг друга?

Никто не ответил.

Майкл закашлялся. Трэвис подал ему воду, не спрашивая разрешения. Майкл сделал глоток и вернул стакан.

— Я не имею права просить тебя назвать меня отцом, — сказал он Кейли. — Я даже не имею права просить прощения. Но я могу подписать всё, что нужно, чтобы Трэвис стал твоим законным отцом, если ты этого хочешь.

Трэвис резко поднял голову.

— Не говори так, будто это подарок мне.

— Я говорю это ей.

— Тогда скажи честно: ты хочешь исправить её жизнь или своё чувство вины?

Майкл закрыл глаза.

Кейли посмотрела на обоих мужчин.

— Я не буду чьим-то доказательством.

Она достала из кармана серебряную заколку и положила её на одеяло.

— Трэвис, я хочу, чтобы ты был моим отцом. Но не потому, что Майкл болен и не потому, что ты сегодня спустился к площадке.

Трэвис сглотнул.

— А почему?

— Потому что ты знаешь, как я подаю мяч, когда нервничаю. Знаешь, что я ненавижу бананы в школьном ланч-боксе. И потому что ты девять лет приезжал за мной, даже когда у тебя был самый тяжёлый день.

Он прикрыл рот рукой.

Кейли повернулась к Майклу.

— А тебя я не обещаю впустить в свою жизнь сразу.

— Я не прошу сразу.

— Но если ты останешься в больнице, я буду приходить.

Майкл заплакал беззвучно. Кейли всё-таки взяла его за пальцы.

Трэвис отвернулся, чтобы она не заметила его лица.

Но заметила.

— Можешь плакать, — сказала она.

— Я не знаю, как это делать красиво.

— Никто не знает.

На следующий день школа прислала нам фотографию с церемонии. На ней Дуэйн медленно шёл рядом с Кейли, опираясь на трость, а Трэвис стоял у края площадки с раскрытым деревянным футляром.

Кейли распечатала снимок и принесла его дедушке.

— Я хочу вставить его в рамку, — сказала она.

— Где повесишь?

— Рядом с фотографией первого матча.

Дуэйн улыбнулся.

— А заколку куда?

Кейли прикрепила её к ремню спортивной сумки.

— Она будет ездить со мной на игры.

Трэвис услышал это с порога.

— Я могу починить застёжку, если разболтается.

Кейли посмотрела на него.

— Можешь. Но сначала покажешь, как ты её сделал.

— Я не делал. Купил.

— Тогда расскажешь, почему так долго прятал.

— Это займёт время.

— У нас его много.

Майкл провёл в больнице ещё несколько дней, а потом согласился на лечение, которое раньше отвергал. Он не стал требовать встреч и не отправлял Кейли длинных писем. Каждую неделю он посылал ей одну открытку с короткой правдой о себе: где ошибся, чего боялся, чему научился. Кейли читала их не сразу, но не выбрасывала.

Трэвис тоже изменил не слова, а привычки. Он больше не говорил «я не настоящий отец». Если кто-то спрашивал, кем он приходится Кейли, Трэвис отвечал:

— Я её отчим. И она моя дочь, если ей самой так удобно.

А потом обязательно смотрел на Кейли.

Через две недели она снова вышла на площадку — уже на обычную игру. Перед началом капитан команды попросила родителей подняться для общей фотографии.

Дуэйн не приехал: врачи запретили ему долгую дорогу. Майкл смотрел трансляцию из палаты. Я стояла за скамейкой запасных.

Кейли махнула Трэвису.

— Иди сюда.

Он подошёл.

— Куда?

— На фотографию.

— Ты уверена?

Кейли взяла его за руку.

— Я сама попросила.

Фотограф поднял камеру.

— Все ближе!

Кейли прижалась плечом к Трэвису, а на её спортивной сумке блеснула серебряная заколка с номером семнадцать.

Перед щелчком камеры она прошептала:

— В следующий раз, когда я попрошу тебя идти рядом, не заставляй меня сначала приводить дедушку.

Трэвис улыбнулся сквозь слёзы.

— Договорились.

И на снимке остались не мужчина, который хотел занять чужое место, и не отец, который слишком поздно вернулся, а девочка, сама расставившая всех рядом с собой — ровно там, где им было место.

Оцените статью