ЧАСТЬ 4
— Чьё имя? — спросила Кейли.
Рид посмотрел на Трэвиса.
— Твоё.
Кейли сжала бумагу так сильно, что роза в другой руке качнулась.
— Он указал меня?
— Да. В форме написано: «Допустить дочь Кейли Острем, если она придёт сама».
Трэвис провёл ладонью по лицу.
— Значит, он не хотел, чтобы я решал за неё.
— Он вообще не хотел, чтобы кто-то решал за неё, — ответил Рид.
Кейли посмотрела на центр площадки. Там лежали шесть красных лепестков, выпавших из роз во время церемонии. Её имя всё ещё светилось на табло.
— Я поеду.
— После игры, — сказал Дуэйн.
Она кивнула.
Они закончили церемонию. Кейли вручила дедушке розу и сама поправила ему воротник бежевого пиджака.
Потом подошла к Трэвису.
— Ты можешь ехать с нами.
Он вздрогнул.
— Ты уверена?
— Нет. Но хочу, чтобы ты был там. Только не говори за меня.
— Не буду.
— И не называй его плохим, чтобы мне было легче тебя выбрать.
Трэвис опустил глаза.
— Не назову.
В больницу мы приехали в семь сорок. В коридоре пахло антисептиком и горячим пластиком от автомата с кофе. Дуэйн остался в машине: после долгой дороги у него болело бедро. Я хотела пойти с Кейли, но она остановила меня.
— Мам, можно я сначала одна?
Я кивнула.
Трэвис остался рядом со мной у стены. На его пальцах ещё виднелись следы белой извести от зернового сарая.
— Я думал, что защищаю её, — тихо сказал он.
— От чего?
— От выбора между нами. А на самом деле отнял у неё право самой сказать, кто ей семья.
Дверь палаты открылась через несколько минут. Кейли вышла бледная, но собранная.
— Он спит. Врач сказал, что проснётся ненадолго.
Трэвис встал.
— Я подожду здесь.
— Нет, — сказала Кейли. — Идём.
Майкл лежал под тонким одеялом. Он выглядел не так, как на единственной фотографии, которую Кейли хранила в коробке с детскими вещами. Там он был молодым, загорелым, с густыми волосами. Сейчас его лицо осунулось, губы посинели.
Он открыл глаза.
— Кейли?
— Да.
— Ты пришла.
— Я сама решила.
На его лице появилась слабая улыбка.
— Я надеялся именно на это.
Трэвис остановился у двери. Майкл заметил его.
— А ты всё ещё рядом.
— Да.
— Хорошо.
Кейли села возле кровати, но не взяла его за руку.
— Почему ты исчез?
Майкл долго смотрел на потолок.
— Потому что был трусом. Сначала я уехал ради работы. Потом потерял работу. Потом решил, что ты слишком злишься. Потом стало стыдно звонить. Через год стыд превратился в стену.
— Ты мог написать.
— Писал. Не отправлял.
— Это не считается.
— Знаю.
Он повернул голову к Трэвису.
— Я просил его не становиться моим заменителем.
Трэвис нахмурился.
— Ты мне звонил?
— Шесть лет назад. Ты тогда ответил.
Трэвис замер.
Я видела, как он пытается вспомнить.
— Это был ты? Мужчина, который спросил, не собираюсь ли я усыновлять Кейли?
— Да.
— Ты сказал, что если я подпишу бумаги, то уничтожу её связь с тобой.
— Я сказал это, потому что испугался. Я хотел сохранить хоть какую-то возможность вернуться.
Кейли поднялась.
— Значит, вы оба всё это время боялись друг друга?
Никто не ответил.
Майкл закашлялся. Трэвис подал ему воду, не спрашивая разрешения. Майкл сделал глоток и вернул стакан.
— Я не имею права просить тебя назвать меня отцом, — сказал он Кейли. — Я даже не имею права просить прощения. Но я могу подписать всё, что нужно, чтобы Трэвис стал твоим законным отцом, если ты этого хочешь.
Трэвис резко поднял голову.
— Не говори так, будто это подарок мне.
— Я говорю это ей.
— Тогда скажи честно: ты хочешь исправить её жизнь или своё чувство вины?
Майкл закрыл глаза.
Кейли посмотрела на обоих мужчин.
— Я не буду чьим-то доказательством.
Она достала из кармана серебряную заколку и положила её на одеяло.
— Трэвис, я хочу, чтобы ты был моим отцом. Но не потому, что Майкл болен и не потому, что ты сегодня спустился к площадке.
Трэвис сглотнул.
— А почему?
— Потому что ты знаешь, как я подаю мяч, когда нервничаю. Знаешь, что я ненавижу бананы в школьном ланч-боксе. И потому что ты девять лет приезжал за мной, даже когда у тебя был самый тяжёлый день.
Он прикрыл рот рукой.
Кейли повернулась к Майклу.
— А тебя я не обещаю впустить в свою жизнь сразу.
— Я не прошу сразу.
— Но если ты останешься в больнице, я буду приходить.
Майкл заплакал беззвучно. Кейли всё-таки взяла его за пальцы.
Трэвис отвернулся, чтобы она не заметила его лица.
Но заметила.
— Можешь плакать, — сказала она.
— Я не знаю, как это делать красиво.
— Никто не знает.
На следующий день школа прислала нам фотографию с церемонии. На ней Дуэйн медленно шёл рядом с Кейли, опираясь на трость, а Трэвис стоял у края площадки с раскрытым деревянным футляром.
Кейли распечатала снимок и принесла его дедушке.
— Я хочу вставить его в рамку, — сказала она.
— Где повесишь?
— Рядом с фотографией первого матча.
Дуэйн улыбнулся.
— А заколку куда?
Кейли прикрепила её к ремню спортивной сумки.
— Она будет ездить со мной на игры.
Трэвис услышал это с порога.
— Я могу починить застёжку, если разболтается.
Кейли посмотрела на него.
— Можешь. Но сначала покажешь, как ты её сделал.
— Я не делал. Купил.
— Тогда расскажешь, почему так долго прятал.
— Это займёт время.
— У нас его много.
Майкл провёл в больнице ещё несколько дней, а потом согласился на лечение, которое раньше отвергал. Он не стал требовать встреч и не отправлял Кейли длинных писем. Каждую неделю он посылал ей одну открытку с короткой правдой о себе: где ошибся, чего боялся, чему научился. Кейли читала их не сразу, но не выбрасывала.
Трэвис тоже изменил не слова, а привычки. Он больше не говорил «я не настоящий отец». Если кто-то спрашивал, кем он приходится Кейли, Трэвис отвечал:
— Я её отчим. И она моя дочь, если ей самой так удобно.
А потом обязательно смотрел на Кейли.
Через две недели она снова вышла на площадку — уже на обычную игру. Перед началом капитан команды попросила родителей подняться для общей фотографии.
Дуэйн не приехал: врачи запретили ему долгую дорогу. Майкл смотрел трансляцию из палаты. Я стояла за скамейкой запасных.
Кейли махнула Трэвису.
— Иди сюда.
Он подошёл.
— Куда?
— На фотографию.
— Ты уверена?
Кейли взяла его за руку.
— Я сама попросила.
Фотограф поднял камеру.
— Все ближе!
Кейли прижалась плечом к Трэвису, а на её спортивной сумке блеснула серебряная заколка с номером семнадцать.
Перед щелчком камеры она прошептала:
— В следующий раз, когда я попрошу тебя идти рядом, не заставляй меня сначала приводить дедушку.
Трэвис улыбнулся сквозь слёзы.
— Договорились.
И на снимке остались не мужчина, который хотел занять чужое место, и не отец, который слишком поздно вернулся, а девочка, сама расставившая всех рядом с собой — ровно там, где им было место.
Пропустили начало?
