ЧАСТЬ 4 — Я подстригла бездомного мужчину вопреки приказу начальницы, но после одного взгляда в зеркало её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Я сжала телефон так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Кто пришёл?

На другом конце повисла пауза. За стеклом нотариальной конторы гудел утренний транспорт, а рядом со мной Виктор держался за спинку кресла, будто от одного ответа мог потерять равновесие.

— Павел Рудин, — сказала Лидия Соколова. — Он предъявил доверенность, подписанную вашей матерью за три дня до смерти.

Марина закрыла лицо руками.

— Отец не мог…

— Мог, — перебил Виктор. — Он всегда приходил первым.

— Лидия, вы отдали ему сейф?

— Нет. Подпись показалась мне странной. Я сказала, что должна связаться с вами лично. Но он оставил у меня копию распоряжения и предупредил, что если я подниму старые документы, то потеряю лицензию.

Я посмотрела на нотариальную папку. В ней лежало свидетельство о моей доле в здании, но не было главного — того, что мать спрятала в сейфе.

— Я приеду сейчас.

— Приезжайте не одна, — попросила Лидия. — И захватите всё, что нашли.

Марина сняла белый пиджак. Под ним была простая серая футболка, на плече которой расплылось пятно краски. Она выглядела не как управляющая дорогого салона, а как испуганная дочь человека, привыкшего решать чужие судьбы одним звонком.

— Я поеду с вами, — сказала она.

Виктор повернул к ней голову.

— Зачем?

— Чтобы рассказать, как отец заставил меня подписать поддельную накладную. И чтобы он не сказал, что я ничего не знала.

Я могла отказаться. После всего, что она сделала в салоне, мне хотелось, чтобы Марина осталась одна среди своих блестящих зеркал и дорогих кресел.

Но я вспомнила, как её рука сжала тот латунный ключ.

— Поедете, — сказала я. — Но говорить будете сами.

В девять десять мы вошли в нотариальную контору на третьем этаже старого дома. В приёмной пахло пылью, кофе и воском для паркета. Лидия встретила нас у стола, положив ладонь на закрытую папку.

— Рудин был здесь двадцать минут назад, — сказала она. — Он узнал, что вы приехали, и ушёл в хранилище через соседний коридор.

— Он всё ещё здесь? — спросила я.

— Да.

Из коридора донёсся удар металлической дверцы.

Виктор шагнул вперёд.

— Павел!

Появился высокий старик в тёмном пальто. Он был старше, чем на фотографиях, но его походка оставалась уверенной. В руке он держал папку с красной печатью.

— Елена всё-таки оставила тебе ключ, — сказал он мне.

— Вы знали, что я его найду?

— Я знал, что Виктор явится, когда ему станет нечего терять.

— Вы уничтожили его жизнь.

— Я спас компанию от банкротства.

Марина шагнула к отцу.

— Ты заставил меня лгать.

Рудин усмехнулся.

— Я дал тебе работу, когда ты была никем.

— Ты дал мне клетку.

Он резко повернулся к ней.

— Замолчи.

— Нет, — ответила Марина. — Я подпишу показания у нотариуса. И передам Анне всё, что хранила.

Рудин побледнел.

— Ты понимаешь, что останешься без денег?

— Я уже осталась без отца.

Лидия открыла сейфовую ячейку. Внутри лежали два свёртка, маленький медный медальон и записка. Я узнала почерк матери ещё до того, как развернула бумагу.

«Если Анна пришла с Виктором, значит, он выполнил обещание. Не отдавай здание ради мести. Отдай его тем, кого другие не захотели впустить».

Под запиской лежал банковский документ. Мама не просто сохранила свою долю. Она открыла фонд для обучения парикмахерскому делу людей, которые ночевали на улице, и назначила меня единственной распорядительницей.

Я перечитала строку дважды.

Виктор тихо засмеялся сквозь слёзы.

— Она всегда хотела, чтобы ты стригла не только тех, кто может заплатить.

Рудин рванулся к документам, но Марина встала между ним и столом.

— Не трогай это.

— Ты предаёшь собственную семью.

— Нет. Я впервые выбираю, что считать семьёй.

После этого всё произошло быстро, но не легко. Лидия заверила копии документов. Марина подписала признание о подделке и передала ключ. Виктор оформил заявление о восстановлении своей доли в фонде, а я отказалась от требования немедленно выселить его из здания, где он когда-то работал с матерью. Я хотела, чтобы он сам решил, где ему жить.

Он выбрал маленькую комнату над салоном.

— Только не жалей меня, — сказал Виктор, когда мы стояли на лестнице.

— Я не жалею. Я злюсь.

— На меня?

— На годы, которых у нас не было.

Он кивнул.

— Я тоже.

— Тогда помоги мне вернуть хотя бы то, что ещё можно вернуть.

Через неделю Марина сама сняла вывеску «Линия». Она не ушла из салона, но отказалась от должности управляющей и стала вести бухгалтерию фонда бесплатно. Ей пришлось продать машину и квартиру, чтобы покрыть долги отца, однако она не попросила у меня ни рубля.

Рудин потерял здание не из-за громкого скандала, а потому, что его собственная дочь передала нотариусу каждую страницу, которую он заставлял её прятать. Он пытался торговаться, угрожать, обещать, что всё исправит, но в конце концов остался один со своей красной папкой.

Я не пошла за ним.

Виктор тоже.

В первый день занятий в зал вошли шесть человек: женщина с двумя детьми, парень после ночлежки, бывший механик, который дрожал от каждого резкого звука, и две сестры, не умевшие смотреть собеседнику прямо в глаза. Я разложила на столе расчёски, ножницы и чистые полотенца.

Виктор сидел у окна и чинил подошву своих ботинок. Марина записывала имена учеников в журнал.

— Анна, — спросил парень после ночлежки, — а если у меня снова не получится?

Я подошла к нему и вложила в руку металлическую расчёску.

— Тогда начнём с одного движения.

Он провёл расчёской по манекену. Неровно, слишком резко, но не остановился.

В этот момент Виктор поднял рукав. На его запястье снова показалась выцветшая птица.

Я достала из кармана медный медальон матери и открыла его. Внутри была крошечная фотография: Елена, Виктор и я, ещё совсем маленькая, у старого салона.

— Почему ты никогда не показывал мне эту фотографию? — спросила я.

— Потому что думал, будто не имею права.

— А теперь?

Он посмотрел на учеников, на коробки с инструментами, на вывеску фонда, которую мы повесили вместо прежней.

— Теперь я каждый день спрашиваю разрешения.

Я улыбнулась и протянула ему ножницы.

— Тогда начни с первого ученика.

Виктор встал. Парень с манекеном нервно сглотнул.

— Я могу испортить?

— Можешь, — сказал Виктор. — Но волосы отрастают. А шанс иногда бывает один.

За стеной звякнул колокольчик. В салон вошёл мужчина в рваной куртке и замер у порога, не решаясь сделать шаг.

Я не стала ждать, пока он попросит.

— Кресло свободно, — сказала я.

Он посмотрел на меня, потом на Виктора, державшего ножницы, и осторожно сел.

На зеркале напротив отражались три голубые птицы: татуировка отца, медальон матери и маленькая эмблема фонда на моей фартуке.

Виктор включил машинку, и её ровное жужжание наполнило зал.

— Анна, — позвал он.

— Да?

— Мама была бы рада.

Я посмотрела на мужчину в кресле и накрыла его плечи чистой накидкой.

— Тогда давай не заставлять её ждать.

Оцените статью