ЧАСТЬ 4
— Чья? — спросил я.
Но Элеонора уже не ответила.
Связь оборвалась.
Я посмотрел на Дастина. Он стоял возле клетки, прижимая ладонь к разбитому плечу. Рядом Гаррет удерживал дверь, а Нолан сжимал лист так, что бумага покрылась складками.
— Все в машину, — сказал я. — Сейчас.
— Рой приказал тебе приехать одному, — напомнил Дастин.
— Рой слишком долго считал людей цифрами.
Мы выехали через задний проезд. Нолан сел рядом со мной, Гаррет — сзади, а Дастин забрался последним, всё ещё оглядываясь на зал. На его лице читалась не тревога за Эвелин. Там была паника человека, который понял: прежняя жизнь закрывается со всех сторон.
Старый театр стоял у реки, за заброшенным складом древесины. Когда-то здесь показывали оперу. Теперь окна были заколочены, а над входом висела вывеска без двух букв.
Элеонора ждала нас в переулке. В руке она держала тонкую папку, завернутую в кухонное полотенце.
— Как ты выбралась из больницы? — спросил я.
— Через служебный вход. Рой оставил там одного человека. Он решил, что медсестра не станет сопротивляться.
Она подняла подбородок, и я увидел на её запястье красный след.
— Где Эвелин?
— Внутри. Я слышала её голос по телефону охранника, когда забирала это.
Она протянула папку.
Я раскрыл её под тусклой лампой у стены. Внутри лежали договоры, распечатки переводов, фотографии бойцов и список выплат. Но последняя страница была написана от руки.
Внизу стояла подпись Гаррета.
Дастин побледнел.
— Нет.
Гаррет закрыл глаза.
— Я не хотел, чтобы она увидела это.
— Что это? — спросила Элеонора.
Гаррет посмотрел на меня.
— Рой не просто использовал меня. Он шантажировал меня долгом моего сына. Я подписывал бумаги, чтобы вытащить его из подпольных боёв. Эвелин узнала и предложила помочь. Она собиралась передать всё людям, которые защищают свидетелей.
— А Дастин? — спросил я.
Гаррет усмехнулся горько.
— Дастин сам продал Рою имена. Он думал, что получит место в большом промоушене.
— Я не знал, что Рой заберёт её, — сказал Дастин.
— Ты знал достаточно, — ответила Элеонора.
Из театра донёсся крик Эвелин:
— Папа! Не верь ему!
Мы ворвались внутрь.
Сцена была освещена одной рабочей лампой. Эвелин сидела на стуле, руки связаны за спиной. Рой стоял позади неё, прижимая к её горлу складной нож. В другой руке он держал зажигалку.
— Положи папку, Марк, — сказал он. — И никто не пострадает.
— Ты уже причинил вред моей семье.
— Семья — это слабость. Я просто помог тебе её увидеть.
Я сделал шаг.
— Отпусти её.
— Ещё шаг, и бумаги станут пеплом.
Дастин внезапно вышел вперёд.
— Дядя, отпусти её. Я привёл их.
Рой повернул голову.
— Ты привёл не тех людей.
Он ударил Дастина рукояткой ножа. Тот рухнул на колени. Эвелин закричала.
Я не бросился сразу. Я знал: человек, который держит лезвие у чужого горла, ждёт именно этого.
— Рой, — сказал я, — ты хочешь деньги или хочешь, чтобы все увидели, какой ты храбрый?
— Я хочу, чтобы ты понял своё место.
— Ты уже показал его. За спиной девушки.
Его глаза дёрнулись к краю сцены. Гаррет медленно поднимался по лестнице сбоку, прикрываясь занавесом. Рой заметил движение и сильнее прижал нож.
— Отойди!
Гаррет остановился.
— Рой, я подписал бумаги. Если ты убьёшь Эвелин, они всё равно уйдут дальше.
— Кто отправил их?
— Элеонора, — ответил я.
Рой посмотрел на мою жену.
Она подняла телефон.
— Копии уже у журналистов и у людей, которые ждут у реки. Если мы не выйдем отсюда, документы опубликуют сегодня ночью.
Это было не совсем правдой. Но Рой не знал, что Элеонора успела передать копии Нолану, а Нолан отправил их с телефона Гаррета, пока мы ехали.
Рой дёрнул Эвелин назад.
И тогда Дастин сделал то, чего от него никто не ожидал. Он схватил лежавший рядом металлический стул и ударил не Роя, а лампу.
Сцена погрузилась в темноту.
Я услышал короткий вскрик Эвелин, шаг, скрежет металла. Потом бросился на звук.
Рой успел порезать мне рукав, но не кожу. Я перехватил его запястье, вывел руку с ножом в сторону и прижал его к деревянному настилу. Нож отлетел под кресла.
Эвелин упала рядом. Я разрезал верёвку и прижал её к себе.
— Ты цела?
— Папа… Дастин.
Дастин лежал у края сцены, закрывая ладонью бок. Рой успел ударить его ножом вскользь. Гаррет бросился к нему и зажал рану полотенцем.
— Он спас её, — сказал Гаррет.
— Он сначала привёл её сюда, — ответила Эвелин.
— Я знаю, — прошептал Дастин. — Но хотел хотя бы один раз сделать не то, что приказали.
Рой зашипел под моей рукой.
— Ты думаешь, победил? У тебя ничего нет. Один список. Несколько подписей.
Элеонора подошла ближе и положила последнюю страницу на сцену.
— Здесь есть то, чего ты не заметил.
Рой посмотрел на неё.
— Что?
— Подпись твоего бухгалтера. Он подтвердил все переводы. И дату, когда ты приказал избить Эвелин.
Рой замер. Не от страха. От понимания, что его предал человек, которого он считал невидимым.
Через двадцать минут театр заполнили люди из службы спасения и представители следственной группы. Я не следил за тем, как Роя увозили. Его судьбу решали документы, свидетели и собственная жадность. Мне важнее было другое: Эвелин сидела на краю сцены, а Элеонора обрабатывала её запястья.
Дастина увезли отдельно. Перед этим он попросил меня подойти.
— Я не жду прощения, — сказал он.
— Хорошо.
— Но я отдам им всё, что знаю. И назову имена.
Я посмотрел на его окровавленную ладонь.
— Начни с правды о том, что сделал с моей дочерью.
Он кивнул.
Эвелин услышала и сама подошла к нему. Она долго молчала, потом положила на сиденье рядом маленький металлический брелок от подсобки.
— Я не забуду, — сказала она. — Но скажу, что ты остановил его.
Дастин сжал брелок и заплакал так тихо, что это было страшнее любого крика.
На улице Нолан стоял у машины и держал красную папку обеими руками.
— Что будет со мной? — спросил он.
— Ты сам решишь, кем будешь после этого, — ответил я. — Но больше никто не будет решать за тебя.
Гаррет передал ему ключи от зала.
— Он закрыт. Навсегда, если понадобится. Но оборудование принадлежит бойцам. Продадим его и оплатим лечение тем, кого Рой искалечил.
Элеонора посмотрела на меня.
— А часы?
Я взглянул на потрескавшийся ремешок. Стрелки давно остановились на девяти сорока двух — в ту минуту, когда Эвелин исчезла из палаты.
Я снял часы и протянул их дочери.
— Возьми.
— Зачем?
— Чтобы помнить не то, как я пришёл драться. А то, как ты сама нашла способ вытащить нас всех.
Она прикоснулась пальцем к выцветшей надписи на обратной стороне.
— Пап, я больше не боюсь его.
Я посмотрел на разбитую театральную сцену, на красную папку, на брелок в ладони Дастина и на дочь, которая впервые держала мои старые часы не как талисман, а как доказательство собственного выбора.
— Тогда пошли, Эвелин.
Она остановилась у ступеней и сказала:
— Нет. Сначала дождёмся, пока Нолан назовёт первое имя.
И в пустом театре прозвучало имя, которое Рой считал навсегда похороненным вместе со своими тайнами.


