ЧАСТЬ 4
…Я перечитала отметку и поняла: они не собирались торговаться. Им нужен был не только ребёнок, но и причина заставить Деклана склониться перед всей его семьёй.
— Где его мать? — спросила я.
— В башне Воссов, — ответила Саванна. — В закрытом зимнем саду на тридцать втором этаже.
Гэвин резко повернулся к ней.
— Откуда вы знаете?
— Потому что сама оставила туда ключ.
Он шагнул к ней, но я подняла руку.
— Не трогайте её.
Саванна посмотрела на меня с усталостью человека, который слишком долго носил чужую фамилию как броню.
— Я помогу вам войти.
— Почему?
— Потому что мой отец думает, что всё ещё владеет мной. Я хочу увидеть его лицо, когда он поймёт, что это неправда.
Мы вернулись в Чикаго не через главный въезд. Марта спрятала документы в жестяной коробке из-под печенья, а Гэвин сменил две машины. К полудню город казался мне прежним и совершенно чужим: мокрый асфальт, гул поездов, стеклянные стены башен, в которых люди улыбались для камер.
Деклан ждал нас в старой реставрационной мастерской, принадлежавшей моей бабушке. Там пахло льняным маслом и пылью от рам. Он стоял возле стола, на котором я когда-то раскладывала кисти.
Увидев меня, он сделал шаг вперёд.
— Амелия.
Я остановилась.
— Не приближайся.
Он подчинился. Это поразило меня сильнее, чем его дорогой костюм или оружие за поясом.
— Ребёнок?
— Жив. И ты не имеешь права спрашивать так, будто уже заслужил ответ.
Его лицо дрогнуло.
— Я знал, что за тобой охотятся. Но не знал, кому из моих людей можно верить. Если бы я сказал тебе правду, ты стала бы целью раньше.
— А когда назвал меня гражданской?
— Я говорил о тебе как о человеке, которого нельзя втягивать в наши правила. Саванне нужно было услышать, что ты больше не имеешь значения. Я надеялся, что она передаст это отцу.
— Ты надеялся? Я стояла за стеной и слышала, как ты решил мою судьбу одним словом.
Деклан опустил взгляд на мои руки.
— Я ошибся. Не в плане. В тебе. Я решил, что могу заставить тебя выжить, не дав тебе выбора.
В мастерскую вошла Марта и положила журнал на стол.
— Сейчас не время для признаний. Каллоуэй отправил людей за своей женой. Они будут ждать, что Деклан явится один.
— Он явится, — сказала Саванна.
— Нет, — возразил Гэвин. — Это ловушка.
— Конечно, ловушка, — ответила она. — Но мой отец всегда закрывает зимний сад изнутри. Он не знает, что после ремонта там остался служебный проход к галерее.
Я посмотрела на Деклана.
— Ты пойдёшь туда и заберёшь свою мать. Но сделаешь это не ради сделки.
— Ради чего тогда?
— Ради того, чтобы прекратить эту войну. Без тайных условий. Без брака. Без моего ребёнка в качестве печати.
Он кивнул.
— Согласен.
Вечером башня Воссов сияла всеми окнами, будто город не знал, что внутри люди готовились предать друг друга. Гэвин отключил охрану на девяносто секунд. Этого хватило.
Мы вошли через технический коридор. Саванна шла первой, держа в руке ключ с оливковой веткой. Я несла папку Марты под пальто. Деклан шёл рядом, но не касался меня.
В зимнем саду его мать сидела на стуле возле разбитого фонтана. У её горла стояло лезвие.
Отец Саванны, Конрад Каллоуэй, улыбнулся.
— Наконец-то. Семья в сборе.
— Отпусти её, — сказал Деклан.
— Сначала подпиши новый договор. Ребёнок станет наследником объединённой организации. Саванна получит твоё имя. Ты сохранишь жизнь матери.
Я вышла из тени.
— А я получу что?
Улыбка Конрада стала тонкой.
— Ты получишь возможность родить спокойно.
— Нет. Я получу возможность показать всем, что ты сделал.
Марта включила верхний свет. В галерею вошли люди из обеих семей — те, кого Гэвин предупредил заранее. На длинной стене лежали копии счетов, подписей и распоряжений. Не запись. Не слухи. Бумаги, которые Конрад не мог назвать подделкой, потому что каждая сумма прошла через его собственные счета.
Саванна подошла к столу и положила рядом ещё один документ.
— Это договор о продаже моих акций после свадьбы. Ты собирался отдать всю семью своим партнёрам.
Конрад повернулся к ней.
— Ты неблагодарная девчонка.
— Нет, отец. Я просто перестала быть твоей подписью.
Он рванулся к папке, но Гэвин перехватил его руку. В этот момент Деклан бросил на пол свой пистолет.
— Уходи, Конрад, — сказал он. — Возьми людей, которые ещё пойдут за тобой. Но башня, счета и территория больше не твои.
— Ты отдаёшь всё из-за неё?
Деклан посмотрел на меня.
— Я отдаю это, потому что если сохраню, мой ребёнок родится внутри той же клетки.
Конрад засмеялся.
— Ты думаешь, они позволят тебе уйти?
Марта подняла журнал.
— Твои люди уже получили копии. Они знают, что ты продал их семьи за контроль над ребёнком.
Смех оборвался. Люди вокруг отступили от Конрада, словно от огня.
Он потерял не власть в один миг. Он потерял тех, кто делал её возможной.
Мать Деклана сама встала со стула. На запястье у неё осталась красная полоса от верёвки.
— Сын, — сказала она, — если ты хочешь уйти, уходи. Но не оставляй после себя новую клетку.
Деклан подошёл ко мне только после того, как я кивнула.
— Я не прошу вернуться, — произнёс он. — Прошу разрешить мне быть рядом на тех условиях, которые установишь ты.
— Тебе придётся жить с тем, что я могу отказать.
— Знаю.
— И ребёнок не будет частью твоей организации.
— Я уничтожу организацию раньше.
Он сдержал слово не красивой клятвой. На следующий день Деклан передал управление легальными компаниями независимому совету, отказался от соглашения с Каллоуэями и перечислил деньги на защиту свидетелей, среди которых была Марта. Саванна дала показания о счетах отца и уехала из города вместе с матерью. Конрад потерял союзников, когда увидел, что никто не готов умирать за его ложь.
Я не переехала к Деклану.
Я вернулась в свою мастерскую и оставила на двери прежнюю фамилию. Он приходил по четвергам, стучал дважды и ждал разрешения войти. Иногда мы говорили о ребёнке. Иногда только о трещинах на старых картинах.
Однажды утром я положила перед ним новый снимок из клиники. На нём уже было видно крошечное, упрямо поднятое лицо.
Деклан долго смотрел на него.
— Он похож на тебя, — сказал он.
— Это хорошая новость.
Он улыбнулся, но не протянул руку к снимку.
Я сама передвинула его ближе.
За окном гремел поезд, а на столе сохла краска. В углу лежал обугленный край первого снимка, который я не смогла выбросить. Я вставила его в тонкую рамку рядом с новым изображением — не как память о предательстве, а как доказательство того, сколько раз одна жизнь могла начаться заново.
Деклан взглянул на рамку.
— Ты всё-таки сохранила его.
— Нет, — ответила я. — Я сохранила себя.
А потом из маленькой комнаты за стеной донёсся первый звук нашего сына, и Деклан, гроза всего Чикаго, остановился перед дверью, ожидая моего разрешения войти.
Пропустили начало?




