ЧАСТЬ 4
Я посмотрел на печать в руке Мейбл.
Это был не герб компании.
На воске виднелся знак семейного фонда — раскрытая ладонь над колосом. Такой знак использовали для документов, связанных с опекой и наследством. Виктор никогда не позволял мне прикасаться к его архиву, но я помнил этот символ с детства.
Мейбл закрыла дверь спальни и положила ключ на комод.
— Я подписала переводы, — сказала она.
Кейт сжала простыню.
— Мейбл?
— Не те, о которых говорит ваш отец, мисс Кэтрин. Я подписала их, чтобы деньги ушли от него.
Виктор повернулся к ней.
— Ты понятия не имеешь, что сделала.
— Напротив. Я слишком хорошо знаю.
Мальчик заплакал у Мириам на руках. Этот звук перерезал напряжение острее ножа. Я взял сына и прижал к груди, боясь дышать слишком глубоко.
— Объясни, — сказал я.
Мейбл достала из кармана маленький медный жетон. На нём были выбиты цифры и дата — день, когда погибла её дочь.
— Ребекка работала бухгалтером в компании, — сказала она. — Три года назад она нашла переводы на счета фонда. Виктор приказал ей изменить записи. Она отказалась. Через неделю её машину нашли у реки.
Отец резко выпрямился.
— Это была авария.
— Так написали в отчёте, который вы купили, — ответила Мейбл. — Но Ребекка оставила мне копии. Я хранила их в котельной и ждала момента, когда смогу передать человеку, который не поклоняется вашему имени.
Я посмотрел на отца.
— Почему не мне?
— Потому что вы были похожи на него, господин Александр. Вы входили в кабинет и не замечали людей, которых он ломал.
Слова попали в цель. Я хотел возразить, но перед глазами встала Кейт, сидящая одна в пустом доме, пока я убеждал себя, что её молчание означает презрение.
Виктор протянул руку к ребёнку.
— Отдай его. Я вызову врача и перевезу мальчика в клинику.
— Нет, — сказал я.
— Он родился слишком рано.
— Мириам остаётся здесь до приезда скорой.
— Ты ставишь его жизнь под угрозу ради семейной ссоры?
Мириам даже не взглянула на него.
— Самая большая угроза для ребёнка сейчас — человек, который пытается увести мать от медицинской помощи.
Виктор побледнел.
На лестнице зазвонил второй телефон. Елена подняла трубку и включила громкую связь.
— Господин Эйвери, совет директоров собран, — сказал финансовый директор. — Мы получили копии переводов, поддельного письма и распоряжения о передаче опеки. До выяснения обстоятельств вы отстранены.
Отец посмотрел на меня.
— Ты позволил им это сделать?
— Я узнал об этом десять минут назад.
— Тогда останови их.
— Зачем?
Он шагнул ближе. В его лице впервые появилась не злость, а страх — настоящий, старый, почти детский.
— Потому что без компании ты никто.
Я посмотрел на сына.
— Я был никем, пока пытался заслужить твоё одобрение.
Отец ударил ладонью по комоду. Медный жетон Мейбл подпрыгнул и упал на пол.
Кейт тихо сказала:
— Александр, не отдавай ему Томаса.
Я наклонился, поднял жетон и передал его Мейбл.
— Ребекка заслуживала, чтобы её имя вернули.
Мейбл впервые позволила себе заплакать.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшеры осторожно переложили Томаса в переносной инкубатор, а Кейт — на носилки. Я шёл рядом, держась за её пальцы.
У лестницы она остановила меня.
— Бумаги о разводе всё ещё внизу.
— Я знаю.
— Ты всё ещё хочешь подписать их?
Я посмотрел на её измученное лицо.
— Я хотел уйти, потому что решил, будто ты меня не выбрала.
— А я молчала, потому что боялась, что твой отец уничтожит тебя.
— Мы оба позволили ему говорить за нас.
Кейт закрыла глаза.
— Я не могу обещать, что всё станет легко.
— Я не прошу легко.
— И я не хочу возвращаться в ту жизнь, где за мной следят.
— Больше никто не будет следить за тобой без твоего согласия. Даже я.
Она слабо улыбнулась.
— Это звучит как обещание.
— Это договор. Но впервые его подписываем мы.
В клинике Томаса поместили в отделение для недоношенных. Кейт лежала за стеклом, а я сидел рядом с ней на жёстком пластиковом стуле. На моём предплечье ещё виднелись следы её ногтей.
— Тебе больно? — спросила она.
— Немного.
— Я могу извиниться.
— Не надо. Это единственное доказательство, что ты держалась за меня, когда я думал, будто ты отпустила.
Она повернула голову к стеклу.
— Посмотри на него.
Томас шевельнул пальцами внутри прозрачного бокса. Крошечная рука поднялась и коснулась стенки.
Я приложил ладонь с другой стороны.
Кейт накрыла мою руку своей.
Тем временем Мейбл передала документы совету директоров. Переводы нашли. Оригиналы поддельных распоряжений нашли. Виктору пришлось покинуть компанию, которую он строил двадцать лет, не потому, что я захотел мести, а потому, что цифры наконец заговорили громче его фамилии.
Елена сохранила работу и стала временным руководителем финансового отдела. Мейбл получила доступ к архиву Ребекки и добилась официального пересмотра её дела. Мы не могли вернуть погибшую женщину, но смогли вернуть ей имя.
Виктор не просил прощения. Он просил меня остановить совет, закрыть счета и забрать обвинения. Я отказался не одной фразой, а подписью под каждым документом, который раньше боялся прочесть.
Через день он пришёл в клинику. Охрана не пустила его к ребёнку, и он остался в коридоре напротив стекла.
Я вышел к нему.
— Я хочу увидеть внука.
— Он не приз.
— Я его дед.
— Тогда начни вести себя как дед, а не как хозяин.
Отец посмотрел на Томаса. Мальчик спал под тёплой лампой, окружённый трубками.
— Ты думаешь, я всё делал ради власти? — спросил Виктор.
— А ради чего?
Он долго молчал, потом ответил:
— Я боялся, что всё развалится, если перестану держать это в руках.
— Развалилось не из-за того, что ты отпустил. А из-за того, что ты держал слишком сильно.
Он кивнул, но я не стал называть это раскаянием. Для раскаяния нужны не слова, а годы поступков.
Я вернулся к Кейт.
Утром она принесла из дома ту самую папку с медной лентой. Внутри лежали бумаги о разводе.
Она положила их на столик рядом с больничным браслетом Томаса.
— Что ты с ними сделаешь?
Я достал ручку.
Кейт напряглась.
Я не подписал развод.
Я перечеркнул первую страницу и написал внизу новый пункт: все решения о ребёнке принимаются только родителями, без семейного фонда, без охраны, без тайных распоряжений.
Кейт прочла и добавила рядом свою подпись.
— Это не брачный договор, — сказала она.
— Нет.
— Тогда что?
Я посмотрел на её отражение в стекле инкубатора, где между нами спал наш сын.
— Первый честный документ в этой семье.
Томас за стеклом снова поднял ладонь. На этот раз Кейт коснулась её пальцем.
А я впервые не стал просить у будущего гарантий.
Я просто держал рядом две подписи — её и свою, — пока маленькое сердце мерно отсчитывало следующий день.
Пропустили начало?



