ЧАСТЬ 4 — Я схватилась за пояс врача перед всем отделением, а когда он назвал меня женой, его коллега перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Звонок оборвался, но никто не двинулся.

На экране телефона осталась надпись: «Лондон».

Адриан стоял возле окна, держа в руке ключ на красном шнурке. Он не просил меня отказаться от предложения. Не говорил, что после всего, что сделал, я обязана выбрать его.

И именно это напугало меня сильнее всего.

— Ты хочешь, чтобы я уехала? — спросила я.

— Я хочу, чтобы ты перестала угадывать мои желания.

— Тогда скажи прямо.

Он поднял взгляд.

— Я хочу быть твоим мужем не только в больничной карте и не только в свидетельстве. Но я не хочу, чтобы ты осталась рядом из благодарности или потому, что я отказался от Бостона.

Елена тяжело вздохнула.

— Адриан, ты отказался не из-за неё. Ты отказался, потому что решил за двоих.

— Мам, пожалуйста.

— Нет. Вы оба называете страх заботой, а потом удивляетесь, почему рядом друг с другом чувствуете себя чужими.

Камила тихо поставила на тумбочку стакан воды.

— Я тоже должна извиниться.

— Должна, — сказала я.

Она кивнула, не оправдываясь.

— Я думала, что помогаю. Ты всё время говорила, что не хочешь отношений, а потом смотрела на Адриана так, будто ждала от него чего-то. Я решила подтолкнуть вас.

— Ты подтолкнула нас в брак, не спросив меня.

— Да.

— И солгала ему о Лондоне.

— Да.

Её признание не облегчило ситуацию. Но впервые за вечер в комнате не было ни одного спрятанного кусочка правды.

Я попросила всех выйти, кроме Адриана.

Дверь закрылась, и за ней сразу послышался приглушённый голос Лоры, отчитывавшей кого-то за громкий разговор в коридоре.

Адриан сел на край стула.

— Я не буду просить прощения красивыми словами, — сказал он.

— Хорошо. Я устала от красивых слов, которых мы не произносили.

— Тогда спроси меня о чём угодно.

— Ты любил меня до той шутки?

— С шестнадцати лет.

Я усмехнулась, хотя глаза защипало.

— С шестнадцати? Ты в шестнадцать лет был невыносимым.

— Я и сейчас не подарок.

— Это я уже заметила.

Он впервые улыбнулся по-настоящему, но улыбка быстро исчезла.

— Почему ты никогда не говорил?

— Ты встречалась с мужчинами, которые умели входить в комнату и сразу объявлять, чего хотят. Я был уверен, что если скажу тебе о своих чувствах, ты увидишь во мне только друга, который пытается выиграть спор.

— А потом я предложила жениться.

— И я решил, что судьба наконец устала намекать.

— Ты понял, что это шутка?

— Через три секунды.

— И всё равно сказал «хорошо»?

— Через четыре секунды.

Я рассмеялась и тут же схватилась за бок.

— Осторожно, — сказал он, вскакивая.

— Не трогай меня так, будто я хрустальная.

— Ты только что едва не сняла с меня брюки перед всем отделением.

— Я пыталась не упасть.

— Разница для моих коллег была незаметна.

Смех вышел коротким, неловким, но настоящим. В нём впервые не было защиты.

Я взяла телефон.

— Позвони им.

Адриан напрягся.

— В Лондон?

— Да. Я не отказываюсь.

Он кивнул, хотя лицо его стало серым.

— Ты хочешь уехать.

— Я хочу принять предложение. Это не одно и то же.

— Тогда что ты предлагаешь мне?

Я посмотрела на ключ.

— Честный разговор вместо брака, который мы оба прячем. Я уеду на год, а не на два. Ты подашь заявление на должность в Бостоне, если всё ещё хочешь её. Мы будем встречаться, а не изображать семейную пару в документах.

— На расстоянии?

— На расстоянии, которое мы выберем сами. Не на том, которое за нас придумали наши матери и Камила.

Он долго смотрел на меня.

— А если я не справлюсь?

— Скажешь. Не будешь молча отказываться от работы и покупать квартиру, о которой я не просила.

— Квартиру я не покупал.

Я подняла брови.

— Ты сказал, что снял.

— Я снял её на три месяца. Договор заканчивается завтра.

— Завтра?

— Я решил, что если ты не захочешь жить со мной, не стану держать эту квартиру пустой.

Эта деталь почему-то ранила сильнее всего. Не грандиозный жест, не кольцо, не признание в любви, а три месяца оплаты за жильё, в котором никто не спал.

— Покажи мне, — сказала я.

— Сейчас?

— Сейчас. Мне надоело обсуждать дом, в котором я ни разу не была.

Он позвал Лору, чтобы та помогла мне надеть халат и принести кресло. Через двадцать минут я ехала по больничному коридору, а мимо нас проходили те самые ординаторы, которые утром смеялись.

Один из них, высокий парень с жёлтой папкой, шепнул соседу:

— Это та самая женщина?

Я остановила кресло.

— Да. Та самая.

Адриан прикрыл глаза.

— Не провоцируй их.

— Я ещё даже не начинала.

У поста медсестёр Лора вручила мне термос.

— Суп для вашего мужа, — сказала она громко.

Адриан покраснел.

— Лора.

— Что? Теперь пусть все знают, кто имеет право дёргать вас за брюки.

Коридор снова взорвался смехом, но на этот раз я смеялась вместе со всеми.

На улице нас ждала машина Елены. Она отвезла нас в квартиру, которую Адриан снял на тихой улице возле больницы. Внутри не было ничего роскошного: два стула, книжная полка, диван и кухонный стол с одной чашкой.

На холодильнике висел лист бумаги.

«Если София решит остаться, купить вторую чашку».

Я прочитала строку дважды.

— Ты написал это?

— Да.

— И не купил чашку.

— Я не хотел торопить события.

Я открыла верхний шкаф. Там стояла одна белая чашка с маленьким рисунком апельсина.

— Ты всё-таки купил.

— Вчера.

— Вчера я ещё не знала, что ты меня любишь.

— А я уже не мог ждать.

Я поставила чашку на стол.

— Позвони в Бостон.

— А ты в Лондон?

— Сначала я позвоню матери.

Елена всё ещё ждала в машине, а Камила сидела на скамейке у подъезда. Я набрала номер матери.

— Мам, я знаю о письме.

На другом конце повисла пауза.

— Я хотела уберечь вас от глупости.

— Ты не имела права решать, что будет моей жизнью.

— Знаю.

Её голос оказался совсем тихим.

— Я боялась, что ты уедешь и однажды поймёшь, что оставила самого важного человека.

— Если он важный, он не исчезнет только потому, что я сяду в самолёт.

— А если исчезнет?

Я посмотрела на Адриана. Он стоял у стола и держал в руках две чашки, словно это был самый сложный медицинский инструмент в его жизни.

— Тогда это будет честная потеря, а не брак, построенный на чужом страхе.

Мать заплакала. Я не стала утешать её сразу. Мы слишком долго называли вмешательство любовью.

В полночь я позвонила в лондонскую фирму и попросила сутки на окончательное оформление документов. Потом Адриан позвонил в Бостон и назначил собеседование.

Мы не решили всё за один вечер.

Но впервые решения принадлежали нам.

Через три дня меня выписали. У больничного выхода Адриан нёс мою сумку, а я держала термос с пресным супом.

— Он всё ещё безвкусный, — сказала я.

— Зато теперь ты можешь добавить соль сама.

— Это предложение руки и сердца?

— Нет. Я учусь спрашивать правильно.

Я остановилась возле машины.

— Тогда спроси.

Он поставил сумку на землю. В его руке блеснула та самая стальная застёжка часов.

— София Наварро, ты согласна попробовать быть моей женой по-настоящему? Без тайных решений, без чужих писем и без притворства?

Я посмотрела на него, на больницу за спиной, на термос, который он приготовил ещё до рассвета.

— Да. Но брюки я больше не обещаю беречь.

Адриан зажмурился.

— Я так и знал.

Через неделю на стойке медсестёр появилась вторая чашка — белая, с апельсином. А рядом Лора прикрепила записку: «Пояс застёгивать крепче».

Адриан прочитал её, поднял на меня взгляд и сказал:

— В Лондон ты всё-таки уедешь?

— Да.

— А вернёшься?

Я взяла его за руку прямо перед всем отделением.

— Если ты научишься не молчать.

Он сжал мои пальцы.

— Тогда мне придётся говорить каждый день.

И пока весь пост медсестёр смеялся, он наконец произнёс вслух то, что когда-то спрятал под застёгнутым поясом:

— Я люблю тебя, София. И сегодня никаких шуток.

Оцените статью