ЧАСТЬ 4
Телефон продолжал вибрировать на лакированном столе.
Серена смотрела на экран, словно имя отца было не надписью, а рукой, протянувшейся из могилы.
— Ответь, — сказал я.
— Это невозможно.
— Тогда почему он звонит?
Она подняла трубку.
— Папа?
Из динамика донёсся хриплый мужской голос:
— Серена, не подписывай ничего, что принесёт Деймон.
В комнате никто не двигался.
Серена прижала телефон к уху.
— Где ты?
— В клинике Святого Марка. Я жив. И у меня есть причина, почему я позволил всем считать иначе.
Деймон бросился к телефону, но Фрэнсис встала между ними.
— Уберите руки от неё.
Оуэн закрыл коробку ладонью.
— Он не должен был узнать, что мистер Белмонт очнулся.
Я почувствовал, как внутри меня что-то перевернулось.
— Ты знал?
Оуэн кивнул.
— Я навещал его после увольнения. Он был в реабилитационной клинике под чужой фамилией. Деймон подстроил передозировку лекарств и объявил, что ваш отец умер. Но смерть была инсценирована, чтобы получить контроль над доверительным фондом.
Серена побледнела.
— Ты знал, что он жив, Оуэн?
— Я узнал месяц назад. Он просил не возвращаться, пока не соберёт доказательства.
Из телефона снова раздался голос Ричарда Белмонта:
— Дочь, я оставил тебе компанию не потому, что ты была готова. Я оставил её, потому что верил: ты научишься отличать любовь от зависимости.
Серена закрыла глаза.
— Я думала, Итан хотел забрать всё.
— Это тебе сказал Деймон. Он знал, что я собирался передать управление не ему, а работникам и независимому совету.
Деймон отступил.
— Старик выжил, а значит, решил стать святым? Он сам бросил компанию! Я спасал её!
— Ты спасал не компанию, — сказал я. — Ты спасал своё право распоряжаться чужими деньгами.
Деймон резко повернулся ко мне.
— Ты думаешь, эти бумаги сделают тебя героем? Ты покупал долги, чтобы держать Серену на поводке!
Слова повисли в воздухе.
Серена посмотрела на меня.
Я не стал отрицать.
— Я действительно оставался рядом дольше, чем должен был. Но не ради власти. Я боялся, что без меня всё развалится.
— А я позволила тебе решать за меня, — сказала она.
Это признание прозвучало тяжелее обвинения.
Фрэнсис повернулась к совету.
— Сейчас есть два варианта. Немедленно признать нарушения, заморозить сделки Деймона и передать управление временному комитету работников. Или компания будет распродана кредиторами.
Председатель взглянул на Серену.
— Вы готовы отказаться от личного контроля?
Она смотрела на экран телефона, где отец всё ещё ждал ответа.
— Да.
Деймон рассмеялся.
— Ты отдашь компанию этим людям? После всего, что наша семья построила?
— Наша семья почти уничтожила её, — ответила Серена. — Итан удерживал стены, пока мы фотографировались на их фоне.
В этот момент дверь открылась, и вошли трое представителей работников. Среди них была Мэй Лопес, начальница ночной смены, которую я когда-то застал спящей над таблицами зарплат.
Она положила на стол ведомость.
— Мы не просим подарка, — сказала Мэй. — Мы просим вернуть то, что заработали.
Фрэнсис передала ей копии документов.
— Вот доказательства вывода пенсионных денег.
Мэй посмотрела на Деймона.
— Это вы подписывали переводы?
— Я подписывал то, что требовала стратегия.
— Стратегия не носит деньги со счетов людей, которым завтра платить за жильё.
Деймон попытался уйти, но у выхода его остановил председатель совета.
— Вы никуда не пойдёте с документами компании.
Впервые его уверенность исчезла не из-за меня. Её забрали люди, которых он считал невидимыми.
Серена подошла ко мне.
— Итан, я не прошу простить меня.
— Хорошо.
— Но я хочу подписать передачу контроля работникам.
— Подпиши не для меня.
Она взяла ручку. Та самая ручка лежала рядом с папкой, которую она принесла в ресторан. На корпусе осталась тонкая царапина от моего ножа: три года назад я открыл ею посылку с первым соглашением о спасении компании.
Серена подписала документ.
Ричард тихо сказал из телефона:
— Теперь позвони врачу. Я хочу увидеть дочь до того, как она начнёт исправлять то, что разрушила.
Серена прижала телефон к груди.
— Я приеду.
Я собрал свои бумаги. Фрэнсис остановила меня у стола.
— Ты оставляешь кредит под управление нового совета?
— Да. Но с одним условием.
Я повернулся к Мэй.
— Зарплаты и пенсионные деньги — прежде любых выплат владельцам. Мой долг подождёт.
Мэй крепко сжала мою руку.
— Мы это запомним.
Я не хотел, чтобы меня запоминали как человека, который спас компанию. Я слишком хорошо знал цену этой роли.
У выхода Серена догнала меня.
— Ты правда ничего не заберёшь?
— Я заберу то, что вложил. Но не стану забирать то, что нужно людям.
— А если я когда-нибудь захочу объяснить, почему сделала это?
Я посмотрел на её белое платье, на мокрые волосы, которых сегодня не было, и на тонкий след от воды возле её браслета — тот самый браслет, который она не сняла даже во время подписания.
— Объяснения нужны тебе, Серена. Не мне.
Она кивнула, но не ушла.
— Почему ты всё-таки спасал нас, если видел, кем мы становимся?
Я достал из кармана сложенную салфетку из ресторана. На ней осталась бледная синяя полоска от чернил. В ту ночь я вытер ею лицо, а потом машинально записал на обороте номера двухсот сорока семи работников.
— Потому что когда-то ты попросила меня помочь им. И они не виноваты, что мы оба перепутали любовь с обязанностью.
Я передал салфетку Мэй.
Она развернула её и увидела список имён.
Снаружи уже звонили телефоны: банки, поставщики, журналисты, люди, которые вчера смеялись над роликом. Но в переговорной никто больше не обсуждал моё унижение.
Мэй подняла ведомость и обратилась к совету:
— Начнём с тех, чьи фамилии стоят здесь.
Я вышел в коридор, где на стене висела старая фотография первого завода. В углу снимка был Ричард Белмонт, ещё молодой, с рукой на плече у маленькой Серены. Рядом стоял Оуэн. А чуть дальше — рабочие, чьи лица никто не подписал.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонил Ричард.
— Итан, — сказал он, когда я ответил, — спасибо, что не дал им стереть людей.
Я посмотрел на салфетку в руках Мэй, на список фамилий, который начался с первой и закончился двести сорок седьмой.
— Не благодарите меня, — ответил я. — Просто проследите, чтобы теперь их имена произносили вслух.
Мэй подняла ведомость над столом, и первая фамилия прозвучала в пустом зале, как удар колокола.
Пропустили начало?


