ЧАСТЬ 4
Маурисио не успел объяснить. Телефон снова зазвонил, и на этот раз он включил громкую связь сам.
— Господин Маурисио, — сказал незнакомый мужчина, — семья Баррера обнаружила, что в свадебном договоре указано имущество, которым ваша сестра не владеет.
— Это недоразумение, — быстро ответил он.
— Нет. Это представление ложных гарантий. Они требуют вернуть аванс и расходы до завтрашнего дня.
Связь оборвалась.
На кухне пахло подгоревшим маслом. В раковине лежала одна чашка с треснувшей ручкой — та самая, из которой я по утрам пила кофе, пока Маурисио играл в приставку.
— Какой ещё документ? — спросила я.
Он сел, но стул скрипнул под ним так, будто тоже не хотел его выдерживать.
— Мама отправила Баррерам копию старой выписки. Там было написано, что после нашей свадьбы здание стало семейным активом.
— Оно не стало.
— Я знаю.
— Ты подписывал это письмо?
Он провёл ладонью по лицу.
— Я написал, что ты согласна помочь.
— Ты написал это, зная, что я отказалась?
— Я думал, всё решится до свадьбы.
Вот чего он хотел на самом деле. Не спасти Ренату. Не помочь матери. Он хотел до последней минуты выглядеть перед чужими людьми успешным мужчиной, которому не нужно признавать собственную несостоятельность.
А расплачиваться за эту картину должна была я.
На следующий день я поехала к Терезе в клинику. После скачка давления она лежала в отдельной палате, с манжетой на руке и капельницей, закреплённой прозрачным пластырем. На тумбочке стояла коробка конфет, к которой никто не притронулся.
— Ты пришла забрать заявление? — спросила она.
— Нет. Я пришла забрать то, что ещё осталось от моей жизни.
Тереза отвернулась к стене.
— Я хотела для Ренаты лучшего.
— Лучшее не начинается с чужой подписи.
— Ты не понимаешь, что значит выдать дочь за человека из такой семьи.
— Понимаю. Нужно казаться богаче, чем ты есть.
Она резко дёрнула рукой, и капельница звякнула.
— Я столько сделала для тебя!
— Вы приняли меня в семью, пока думали, что вместе со мной получили здание. Когда я отказалась, вы облили меня водой и запретили приходить на свадьбу.
— Я была в отчаянии.
— Отчаяние объясняет поступок. Оно не превращает его в право.
Тереза закрыла глаза.
— Если ты заберёшь заявление, Барреры оставят Ренату. Мы всё исправим.
— Уже нет.
— Почему?
— Потому что вы просили меня купить место среди вас. А я больше не торгуюсь за право быть человеком.
В коридоре послышался торопливый шаг. Рената вошла без макияжа, в растянутом свитере. В руках она держала конверт с логотипом фирмы Барреров.
— Они разорвали помолвку, — сказала она.
Тереза застонала.
Рената посмотрела на меня.
— Ты могла дать деньги.
— Могла. Но тогда через год вы пришли бы за новой суммой.
— Ты разрушила мою свадьбу.
— Нет. Её разрушили обещания, которые вы дали чужими средствами.
Рената сжала конверт. Бумага хрустнула.
— А если бы ты была настоящей сестрой?
— Настоящая сестра не требует отдать ей единственный источник дохода.
Она отвернулась. Спорить ей было не с чем, но принять это она тоже пока не могла.
Через два дня мы с Инес встретились в её кабинете. На столе лежали новые свидетельства, отчёты и распечатка всех переводов. Мы отделили мои счета от общего имущества, закрыли доступ Маурисио к арендным платежам и подготовили документы о расторжении брака.
— Ты можешь потребовать вернуть каждую сумму, — сказала Инес.
Я посмотрела на список. Там были деньги на лечение, салон, платья, поездку и бесчисленные покупки, о которых я даже не знала.
— Я хочу вернуть только то, что позволит мне уйти без долгов.
— Остальное?
— Пусть они сами объясняют, куда его потратили.
Маурисио пришёл к вечеру. На нём был тот же костюм, в котором он собирался на свадьбу. Воротник помялся, на манжете засохло пятно от соуса.
— Я подпишу всё, — сказал он.
— Почему?
— Потому что иначе мне негде жить.
— Это не причина для честности.
Он опустил голову.
— Я не умею зарабатывать столько, сколько приносит твоё здание.
— Значит, тебе придётся научиться жить на то, что зарабатываешь.
— Ты можешь хотя бы оплатить маме лекарства? Я верну.
Я долго смотрела на него. Когда-то я любила его за то, что он умел смешно изображать ведущих по телевизору и приносил мне кофе в постель по воскресеньям. Но любовь не могла стереть двадцать семь переводов, ложное обещание и его молчание в тот момент, когда его мать облила меня на глазах.
— Я оплачу первый курс лечения, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы больной человек остался без лекарства. Но это не возвращает тебя в мою жизнь.
Он кивнул. На этот раз без просьб и обвинений.
Когда он подписал последний лист, ручка оставила на бумаге маленькую чёрную кляксу. Я запомнила её лучше, чем подпись. Так выглядит конец брака, который слишком долго держался на чужом доходе.
Рената после разрыва с Себастьяном вернула часть подарков и устроилась работать в вечернюю смену в магазине. Тереза продала несколько украшений, чтобы закрыть долги, и больше не могла ходить без трости. Маурисио переехал к ней в маленькую квартиру и впервые за три года устроился на работу.
Я не радовалась их трудностям.
Но и спасать их снова не стала.
В Койоакане кофейня продолжила работать. Хозяин каждый месяц присылал мне отчёт и однажды позвонил, чтобы сказать, что заменил вывеску. На новом деревянном щите он выжег чашку и ту самую латинскую букву, которую отец когда-то выцарапал на ложке.
— Вам нравится? — спросил он.
Я держала ложку в руке, пока смотрела на фотографию вывески.
— Отец бы одобрил.
Через неделю я пришла туда лично. В полдень кофейня была полной: звенели чашки, шипела кофейная машина, за окном продавец раскладывал на прилавке тёплые булочки. Хозяин поставил передо мной чашку и ту самую маленькую латунную ложку.
— Я оставил её для вас.
Я размешала кофе. Металл тихо коснулся фарфора.
Телефон завибрировал. Новая просьба о добавлении от Маурисио. Следом пришло сообщение: «Мне нужно поговорить о маме».
Я прочитала его и не стала отвечать. Не из злости. Просто разговор уже состоялся — в тот день, когда он увидел мокрую блузку, услышал крик Терезы и всё равно сказал, что я сама провоцирую.
Я убрала телефон в сумку.
Хозяин кофейни подошёл с новой табличкой для витрины.
— Здесь нужно написать: «Ложка владельца» или просто «Домашняя выпечка»?
Я посмотрела на латунную ручку с буквой «В» и улыбнулась.
— Напишите: «Кофе за счёт Валерии для тех, кто пришёл без просьб».
Он рассмеялся.
— А если все начнут приходить?
— Тогда будем подавать маленькими чашками.
В этот момент за соседним столиком девочка уронила ложку. Та покатилась по кафелю и остановилась у моей ноги. Я подняла её и отдала ребёнку.
— Держи крепче, — сказала я.
Девочка сжала ложку обеими руками.
А я снова услышала тихий звон металла о фарфор и подумала только об одном: отец оставил мне не здание, а возможность однажды самой решить, кому подавать кофе.
Пропустили начало?
