ЧАСТЬ 4
Я вырвала телеграмму из рук Лотяну и снова перечитала короткие строки. В них действительно не было ни названия больницы, ни подписи врача. Только фамилия мамы, дата и требование немедленно вернуться в Иркутск.
— Кто вас послал? — спросил Лотяну.
Мужчина поправил воротник пальто.
— Я уже сказал.
— Нет. Вы сказали, кем хотите казаться.
Он попятился к лестнице. Лотяну не схватил его. Просто достал из кармана записную книжку и записал номер, который стоял на телеграмме.
— Передайте Борису Сергеевичу, — сказал он, — что роль не продаётся страхом.
Мужчина ушёл, быстро стуча каблуками по каменным ступеням.
Я смотрела ему вслед, не чувствуя холода.
— Я должна ехать, — сказала я.
— Должны проверить, правда ли это.
— А если правда?
— Тогда я поеду с вами.
— Вы не можете бросить съёмки.
— Могу. Фильм подождёт.
Он позвонил в Иркутск из гостиничного холла. Разговор длился почти пять минут, но мне они показались вечностью. Наконец Лотяну положил трубку.
— В училище сказали, что ваша мама сегодня утром приходила на работу.
Я закрыла глаза.
Мама была жива. Но почему кто-то решил использовать её имя?
Ответ нашёлся утром, когда Тамара Андреевна принесла нам конверт из бухгалтерии. Он был обычным, с зелёной печатью студии и резким запахом клея.
— Я нашла его в шкафу Бориса Сергеевича, — сказала она. — Там лежали копии всех писем.
Внутри оказались не только мои документы. Там были списки выплат, расписки и расчёты, по которым студия собиралась объявить задержку съёмок моей виной. Если бы я уехала, Лотяну потерял бы картину, а директор получил бы возможность заменить его другим режиссёром.
Но среди бумаг лежал ещё один лист.
Я прочитала его и почувствовала, как всё внутри оборвалось.
Это было письмо Лотяну директору, написанное за три месяца до проб. В нём он требовал найти неизвестную балерину из Сибири и обещал, что именно она сыграет Ольгу.
— Вы искали меня заранее? — спросила я.
Он не стал отводить взгляд.
— Да.
— Почему?
— Я увидел фотографию с конкурса. Ты стояла в заднем ряду и смотрела не на жюри, а на девочку, которая забыла движение. Все остальные улыбались судьям. Ты смотрела на неё.
Я перечитала письмо.
— Вы выбрали меня до того, как увидели в павильоне.
— Я предположил. Но в тот день ты могла не справиться.
— А если бы справилась другая?
— Я бы ошибся.
Это признание оказалось больнее любой лжи. Я вдруг поняла: он не создал меня из ничего, но заранее придумал мою судьбу и пытался провести меня по ней, не спрашивая, хочу ли я такой жизни.
— Вы защищали меня, — сказала я. — Но всё равно решали за меня.
— Да.
— Почему?
Он посмотрел на мои босые ноги, на туфли, стоявшие под стулом.
— Потому что привык считать, будто если вижу правду в человеке, то имею право вести его к ней силой.
Мы поссорились прямо в коридоре студии. За стеной рабочие двигали декорации, хлопали двери, звенели металлические крепления.
— Я не ваша находка, — сказала я.
— Я знаю.
— И не ваша обязанность.
— Знаю.
— Тогда отпустите меня из фильма.
Он вздрогнул, но ответил спокойно:
— Если это ваше решение, я подпишу отказ.
Я ждала спора. Крика. Нового приказа.
Но он достал из папки чистый лист и положил его передо мной.
— Напишите сама.
Рука у меня дрожала. Я написала: «Я, Галина Беляева, продолжаю работу по собственной воле». Подписалась и вернула лист.
Тамара Андреевна, стоявшая рядом, тихо сказала:
— Теперь это не его фильм.
— Нет, — ответила я. — Но и не только мой.
Бориса Сергеевича отстранили от картины после того, как бухгалтерия получила копии документов. Не было громкого наказания, которое он так боялся увидеть в газетах. Его просто перестали приглашать на совещания, перестали спрашивать его мнение, а папки с бюджетом начали проходить мимо его кабинета. Он потерял власть раньше, чем успел понять, что именно защищал.
Телеграмма оказалась поддельной. Мама действительно работала и ругала меня за то, что я не написала ей о тревоге. Я позвонила ей вечером.
— Ты там одна? — спросила она.
— Нет.
— Этот режиссёр рядом?
Я посмотрела через стекло на Лотяну. Он сидел на краю декорации и перечитывал мой лист, не касаясь его руками.
— Рядом, — сказала я. — Но теперь он спрашивает.
Мама долго молчала.
— Тогда, может быть, ты не зря уехала так далеко.
В последний день съёмок мы снимали сцену у реки. Было раннее утро, над водой висел туман, а на деревянном мостике скрипела одна доска. Я должна была пройти несколько шагов, остановиться и повернуться к камере.
— Не играй страх, — сказал Лотяну.
— А что играть?
— Решение.
— Моё или ваше?
Он улыбнулся устало.
— Твоё.
Я пошла по мостику. Доска под ногой снова скрипнула. За камерой кто-то задержал дыхание.
Я остановилась и повернулась не к объективу, а к Лотяну.
— Скажите «снято», — попросила я.
Он посмотрел на меня, потом на всех вокруг.
— Снято.
Позже, когда группа разошлась, он вернул мне холщовый мешочек с балетными лентами. Я оставила его в павильоне в тот первый день.
— Вы всё это время хранили его? — спросила я.
— Нет. Тамара Андреевна хранила.
Костюмерша пожала плечами.
— Я решила, что однажды ты сама поймёшь, нужен он тебе или нет.
Я развязала мешочек. Внутри лежали ленты, чуть потемневшие от времени, и одна новая вещь — маленький кусочек плёнки, вырезанный из первого пробного кадра.
На нём я стояла босиком, испуганная и упрямая, глядя прямо в объектив.
Лотяну протянул руку, но остановился.
— Можно? — спросил он.
Я отдала ему плёнку сама.
— Только не решайте за меня, что с ней делать.
Он кивнул.
А потом мы вместе пошли смотреть первый отпечаток — тот самый кадр, где девочка из Иркутска ещё не знала, что её жизнь уже снимают крупным планом.
Пропустили начало?
