На пробах режиссёр заставил меня забыть балет, а через неделю вся съёмочная группа смотрела на него побледнев

В тот день режиссёр швырнул мои балетные туфли в угол павильона, и я поняла: если сейчас заплачу, домой в Иркутск можно возвращаться навсегда.

На дворе стоял июль 1976 года, но в московском павильоне было душно, как в закрытом вагоне. От горячих прожекторов пахло пылью, гримом и расплавленным воском. Я держала в руках маленький холщовый мешочек с балетными лентами — его зашила мне мама перед отъездом, чтобы я не потеряла единственную вещь, напоминавшую о доме.

— Вы опять считаете про себя? — резко спросил Эмиль Лотяну.

Я остановилась посреди декорации и сжала пальцы.

— Я привыкла считать музыку.

— А мне не нужна привычка. Мне нужна вы.

Он стоял у камеры, высокий, растрёпанный, с сигаретой между пальцами. В его взгляде было что-то такое, от чего хотелось спрятаться и одновременно сделать шаг навстречу.

— Я не актриса, — прошептала я.

— Это я решу.

Он велел включить музыку. Я начала танцевать, но через несколько секунд услышала его голос:

— Стоп! Снимите туфли.

— Простите?

— Снимите. Идите босиком.

В павильоне кто-то тихо усмехнулся. Я почувствовала, как жар поднимается к щекам.

— Я не могу так.

— Можете. Просто боитесь.

Я сняла туфли. Пол оказался холодным и липким от краски. Музыка зазвучала снова. Я не танцевала — я пыталась не упасть, не расплакаться, не показать ему, насколько страшно мне было перед всеми этими взрослыми людьми.

Когда сцена закончилась, Лотяну не сказал ни слова. Он подошёл к столу, взял карандаш и перечеркнул лежавший там список претенденток.

— Что вы делаете? — спросила ассистентка.

— Нашёл Ольгу.

Я решила, что ослышалась.

— Но она совсем ребёнок, — возразил кто-то у стены. — У неё нет опыта.

Лотяну медленно повернул голову.

— Зато у неё есть лицо, которое не умеет лгать.

Через три дня меня поселили в гостинице рядом со студией. Мама звонила каждый вечер и спрашивала, кормят ли меня. Я отвечала, что всё хорошо, хотя по ночам просыпалась от тревоги и ощупывала холщовый мешочек под подушкой.

На первой большой репетиции костюмерша принесла мне белое платье с узким воротником. Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. В отражении была не балерина из Иркутска, а девушка, которой предстояло прожить чужую судьбу.

— Запомни, — сказал Лотяну, поправляя свет у окна. — Ты не играешь несчастную женщину. Ты просто любишь и не умеешь защищаться.

— А если я не пойму?

— Тогда я буду кричать, пока не поймёшь.

Он действительно кричал. Но после каждого крика оставался рядом, пока я не находила нужное движение. И однажды вечером, когда вся группа уже разошлась, в павильон вошёл представитель студии с папкой под мышкой.

— Эмиль Владимирович, — сказал он, не снимая пальто, — завтра мы утверждаем другую исполнительницу. Девочка не подходит.

Лотяну даже не обернулся.

— Тогда завтра вы будете утверждать фильм без главной героини.

Мужчина усмехнулся и положил папку на стол.

— Вы готовы поставить под угрозу всю картину из-за неизвестной студентки?

Лотяну посмотрел на меня. Потом открыл папку и протянул руку к последнему листу…

ЧАСТЬ 2

Я стояла у стены и слышала, как за тонкой перегородкой гудит вентиляция. Казалось, весь павильон дышит вместе со мной.
— Подпишите замену, — потребовал представитель студии. — Девочка несовершеннолетняя, опыта нет, публика её не знает.
— Публика узнает её после первого кадра, — ответил Лотяну.
— Вы слишком много на себя берёте.
— Я отвечаю за фильм.
Он вытащил из папки один лист, но не отдал его мужчине. Бумага была испещрена красными пометками, а внизу стояла подпись директора студии.
— Это всего лишь предварительное решение, — сказал представитель.
— Нет. Это разрешение на пробы. А вот это, — Лотяну достал второй лист из внутреннего кармана, — подтверждение, что роль закреплена за Галиной Беляевой.
У меня перехватило дыхание. Я даже не знала, что он оформил документы.
— Вы подделали дату? — спросил мужчина.
— Проверьте.
— Ради девочки?
— Ради правды в кадре.
Мужчина резко захлопнул папку.
— Вы пожалеете. Её сделают виноватой во всех задержках.
— Пусть сначала попробуют.
Он ушёл, задев плечом прожектор. Лампа качнулась, и по стене пробежала длинная тень. Я вдруг поняла, что всё это время Лотяну боролся не только за роль. Он защищал моё право самой решить, кем стать.
— Зачем вы это сделали? — спросила я.
— Потому что вы уже начали извиняться за то, что существуете.
— А если я не справлюсь?
— Тогда провалюсь вместе с вами.
Эта фраза напугала меня сильнее, чем его крики.
Съёмки начались через неделю. В конце августа мы работали в старом доме под Москвой. За окнами шёл тёплый дождь, в коридоре пахло мокрой штукатуркой, а на моём запястье костюмерша завязала тонкую янтарную ленту, чтобы рукав не сползал.
— Не смотри на камеру, — сказал Лотяну.
— Я смотрю на партнёра.
— Нет. Ты смотришь на человека, который может уйти.
Я подняла глаза и увидела его за монитором. Он стоял неподвижно, но пальцы на папке с раскадровками нервно постукивали.
После дубля он подошёл ко мне.
— Ты понимаешь, что это уже не репетиция?
— Понимаю.
— Тогда не прячься за ролью.
— А вы не прячьтесь за режиссурой.
Он замер. Я испугалась собственных слов, но он вдруг улыбнулся.
С того вечера между нами возникло то, чему не находилось безопасного названия. Он приносил мне горячий чай с мёдом. Я оставляла на его столе сложенные листы с репликами. Мы говорили о Молдавии, о Сибири, о музыке, которую нельзя сыграть по нотам.
Но однажды утром я нашла на гримировальном столике письмо без подписи. В нём говорилось, что роль достанется мне только при одном условии: я должна буду рассказать прессе, будто Лотяну добился моего утверждения не профессионально, а лично.
Внизу стояла дата следующего дня и место встречи — кабинет директора студии. Я спрятала письмо в свой холщовый мешочек и решила никому не показывать. Но вечером Лотяну увидел, как я дрожу.
— Кто к вам приходил?
— Никто.
Он посмотрел на мешочек в моей руке.
— Галина, завтра вы пойдёте со мной. И услышите то, что от вас так долго скрывали…

ЧАСТЬ 3

В кабинете директора студии пахло чернилами и крепким кофе. Было девять утра, за окном скрипели трамваи, а на подоконнике лежал засохший лист тополя. Я сидела рядом с Лотяну и держала мешочек с письмом так крепко, что ленты впились в ладонь.
Директор, Борис Сергеевич, листал бумаги.
— Девушка должна понимать последствия, — сказал он. — Если публика решит, что роль ей подарили, картина будет уничтожена.
— Публика не решает по слухам, — ответил Лотяну.
— Слухи иногда полезнее правды.
— Для кого?
Борис Сергеевич откинулся в кресле.
— Для тех, кто хочет сохранить фильм и вашу репутацию.
Я достала письмо.
— Это тоже для моей репутации?
Он побледнел, но тут же усмехнулся.
— Глупая девочка. Вас просто проверяли.
В дверь постучали. Вошла костюмерша Тамара Андреевна, прижимая к груди коробку с булавками.
— Можно я скажу? — спросила она.
— Сейчас не время, — резко бросил директор.
— Именно сейчас.
Она поставила коробку на стол и достала из неё журнал выдачи костюмов. Между страницами лежал листок с её подписью.
— В тот день, когда письмо положили на столик, я видела Бориса Сергеевича. Он попросил меня никому не говорить.
— Вы понимаете, что обвиняете руководство? — спросил он.
— Я понимаю, что девочка всю ночь плакала в костюмерной, потому что думала, будто обязана расплачиваться за роль.
Лотяну встал.
— Вы пытались заставить её публично унизить себя, чтобы прикрыть собственный выбор. Вы хотели убрать её, а потом сказать, что она сама не выдержала.
— Я хотел спасти производство!
— Нет. Вы хотели, чтобы никто не заметил: именно вы подписали её утверждение, а потом испугались.
Борис Сергеевич резко схватил письмо.
— Это ничего не доказывает!
— Доказывает ваша подпись на журнале, — сказала Тамара Андреевна. — Вы сами забрали его из гримёрной.
Кабинет замолчал. Я смотрела на его пальцы. На большом пальце темнело пятно чернил.
— Почему вы помогаете мне? — спросила я Тамару Андреевну.
— Потому что когда-то я тоже поверила человеку, который называл унижение заботой.
Лотяну положил перед директором последний документ.
— Роль остаётся за Галиной. А если письмо попадёт в редакцию, там узнают не о романе, а о вашем давлении.
Борис Сергеевич сжал губы.
— Вы думаете, это всё? Девочка уйдёт, а вы останетесь один на один с тем, что сделали.
Он был прав лишь наполовину.
Вечером у гостиницы меня ждал незнакомый мужчина. Он представился сотрудником иркутского училища и протянул телеграмму.
— Вам срочно нужно домой, — сказал он.
— Что случилось?
— Ваша мама попала в больницу.
У меня подкосились ноги. Лотяну выхватил телеграмму и перечитал её дважды.
— Здесь нет адреса больницы, — сказал он.
Мужчина отвёл взгляд.
А потом добавил:
— Если вы не уедете завтра, ваша мать может потерять место работы. И кое-кто уже знает, где она живёт…