ЧАСТЬ 4
Я рванулся в коридор так резко, что стул ударился о стену.
— Кто из них? — спросил я в телефон.
— Томас. Он уже пришёл в себя, но у него редкий порок сердца. Врачам нужны ваши данные и согласие на срочное вмешательство.
— Я буду через десять минут.
— Доминик, — остановила меня Елена. — Я еду с тобой.
— Все едем.
Лука, Маттео и Нико стояли возле официантки. Томаса рядом не было. На полке у стены лежала его деревянная заколка в форме птицы — такая же, как у Елены. Он, должно быть, выронил её, когда побежал.
Я поднял заколку и сжал в кулаке.
— Где мой брат? — спросил Лука.
— Врачи ему помогут.
— Ты врач?
— Нет. Но я его отец.
Слово прозвучало вслух впервые. Оно не стало легче.
Беатрис догнала нас у выхода.
— Ты не можешь устроить сцену перед советом.
Я повернулся к ней.
— Сцена уже устроена. Ты просто шесть лет держала занавес.
— Если ты сейчас уйдёшь, проект погибнет.
— Пусть.
— Вместе с твоей долей.
— Доля, купленная молчанием о моих детях, мне не нужна.
Елена посмотрела на меня так, будто не ожидала услышать именно это.
В клинике Святой Агаты пахло спиртом, горячим пластиком и мокрой шерстью. Томас лежал под тонким одеялом в палате наблюдения. К его пальцу был прикреплён датчик, красный огонёк мерно мигал.
— Папа? — тихо спросил он.
Я остановился у кровати.
— Да.
Он нахмурился.
— Это правда?
— Правда.
— Мама сказала, что ты не знал.
Я посмотрел на Елену.
— Я не знал. Но должен был узнать.
Томас протянул руку. Я осторожно взял её. Пальцы у него были прохладными.
— Ты останешься, пока меня не починят?
— Останусь.
Врач объяснил, что состояние стабильное, но операция нужна утром. Затем попросил поговорить со мной отдельно. У двери стояла Беатрис. Она приехала следом, хотя я не звал её.
— Эта клиника принадлежит вашему деду, — сказала она. — Я могу обеспечить лучшего хирурга.
— За какую цену?
Она не ответила.
В коридоре появился седой мужчина с тростью. Я не видел деда почти год. Он выглядел меньше, чем в моей памяти, но глаза оставались ясными.
— За цену, которую уже заплатили, — сказал он.
Беатрис резко обернулась.
— Отец, вам нельзя было приезжать.
— Мне нельзя было доверять тебе. Это разные вещи.
Он протянул мне папку с красной печатью фонда.
— Я нашёл её сегодня утром. Вернее, нашёл то, что она не успела уничтожить.
Внутри лежала копия медицинской карты. В графе «отец» шесть лет назад стояло моё имя. Ниже была приписка врача: «Отец прибыл, но мать распорядилась не сообщать ему о рождении детей».
Я перечитал строку дважды.
— Ты знала, что я был в клинике?
Беатрис отвернулась.
— Ты приехал слишком поздно.
— Нет. Я приехал. Ты сказала мне, что Елена уехала.
Дед ударил тростью по кафелю.
— Хватит. Я сам поручил проверить записи после звонка Альдо. В ту ночь ты был у входа. Беатрис подписала распоряжение убрать твоё имя из журнала посетителей.
Елена закрыла рот ладонью. Альдо, стоявший у автомата с водой, опустил голову.
— Значит, ты могла всё вернуть, — сказала Елена. — Каждый год.
— Я защищала фамилию, — ответила Беатрис.
— Нет, — сказал я. — Ты защищала сделку.
Она достала телефон.
— Слоун уже ждёт тебя в консерватории. Если ты не приедешь, её отец заберёт предложение и предъявит семье неустойку.
Я достал кольцо.
Елена посмотрела на него, потом на меня.
— Ты всё ещё собирался жениться на ней сегодня?
— Да.
— И что теперь?
Я положил кольцо на ладонь Беатрис.
— Отнеси его Слоун. Скажи, что я не стану обещать женщине жизнь, построенную на украденной правде.
Беатрис сжала пальцы вокруг коробочки.
— Ты пожалеешь.
— Уже жалею. Но не о том, что отказался.
Через час мы оказались в консерватории. Слоун стояла под стеклянной крышей в серебристом платье. На длинном столе горели свечи, а за окнами отражались огни реки. Её отец, Гарольд Барретт, держал в руке папку с проектом порта.
— Я не буду устраивать спектакль, — сказала Слоун. — Просто ответь. Ты приехал сделать предложение?
— Нет.
Она взглянула на Беатрис, затем на Елену и мальчиков, державшихся рядом.
— Значит, это они.
— Да.
Слоун долго смотрела на детей. Потом сняла с шеи тонкую цепочку с медальоном и убрала её в сумочку.
— Я подозревала, что в твоей семье есть тайна. Но не думала, что тайна будет смотреть на меня четырьмя парами глаз.
— Я хотел сказать тебе правду.
— Когда? После свадьбы?
Я не стал оправдываться.
Гарольд раскрыл папку.
— Без брака сделка отменяется. А без сделки ваш порт перейдёт к кредиторам.
Дед вышел вперёд.
— Не перейдёт. Я отменил залог утром.
Беатрис резко повернулась к нему.
— Ты не мог.
— Мог. И сделал. Более того, я перевёл контрольный пакет компании на семейный фонд детей. На всех четверых поровну.
У Елены дрогнули губы.
— Вы хотите купить их безопасность?
— Нет, — ответил дед. — Я слишком поздно понял, что безопасность, которую покупают, похожа на клетку. Я возвращаю им то, что семья украла.
Беатрис уронила коробочку с кольцом. Она упала на мрамор и раскрылась. Бриллиант сверкнул под стеклянной крышей, но никто не наклонился его поднять.
— Ты уничтожил меня, — сказала она деду.
— Нет. Ты сама обменяла сыновей внука на сделку. Я лишь перестал прикрывать цену.
Слоун подошла ко мне.
— Доминик, я не знаю, станешь ли ты хорошим отцом.
— Я тоже не знаю.
— Тогда начни с честности. Не обещай мне того, чего не чувствуешь.
Она положила на стол мой план предложения, который я оставил в конверте. На первой странице стояла фраза о «совместном будущем двух семей».
— Это не любовь, — сказала она. — Это контракт в красивой упаковке.
Она ушла вместе с отцом. Никто не попытался её остановить.
Утром Томаса отвезли в операционную. Елена сидела рядом со мной на жёсткой скамье, а трое мальчиков спали, прижавшись друг к другу. Лука держал деревянную птицу, которую я нашёл в ресторане.
— Я ненавижу тебя за эти шесть лет, — сказала Елена.
— Знаю.
— И всё равно не знаю, что делать с тем, что ты здесь.
— Не решай сегодня.
Она посмотрела на мои руки.
— Ты правда останешься?
— Пока Томас не выйдет. Потом — если вы позволите.
— А если мы не позволим?
— Я буду рядом настолько близко, насколько вы сочтёте безопасным.
Это был не красивый ответ. Но Елена кивнула.
Через три часа хирург вышел и сказал, что операция прошла успешно. Я не закричал и не заплакал. Просто прислонился лбом к холодной стене, потому что ноги перестали держать.
Когда Томаса привезли в палату, он ещё спал. На его груди поднималось одеяло. Четыре одинаковых вихра больше не казались мне приговором.
Беатрис пришла вечером без охраны и украшений. Она остановилась у палаты.
— Я хочу увидеть его.
— Он спит.
— Тогда я подожду.
— Нет.
Она подняла взгляд.
— Я не прошу прощения. Я пока не заслужила права просить.
— Что ты хочешь?
— Сказать ему, что он не был ошибкой.
Я долго молчал.
Потом отошёл от двери, но не впустил её сразу.
— Сначала ты расскажешь всё Елене. Без оправданий. При мне и при Альдо.
Беатрис кивнула.
— А потом?
— Потом решение будет не моим.
В палате Томас открыл глаза. Лука тут же проснулся и наклонился к нему.
— Папа, доктор сказал, что у тебя теперь будет шрам.
Томас коснулся груди.
— Он будет похож на твой?
Я расстегнул рубашку у воротника и показал тонкий старый шрам после велосипедной аварии.
— Почти такой же.
Томас улыбнулся.
— Тогда мы точно родственники.
Елена отвернулась, но я увидел, как она прижала пальцы к губам.
Я достал из кармана деревянную птицу и положил её рядом с его подушкой.
— Это твоё.
— А ты не потеряешься?
Я посмотрел на четырёх мальчиков, на Елену, на следы больничного света на стекле палаты.
— Нет, Томас. Теперь у меня есть ваше имя.
Пропустили начало?
