ЧАСТЬ 4
Я разорвала печать не сразу.
Сначала велела Елене проверить давление Эверетта. Его лицо было белым, губы дрожали от усталости, но взгляд оставался твёрдым.
— Открой, — сказал он. — Стерлинг должен услышать это вместе со мной.
Стерлинг стоял у стены, окружённый Кроули, Еленой и сотрудниками охраны. На полу блестел шприц, который Уитфилд уронил несколько минут назад. В нём оставалась прозрачная жидкость.
— Ты понятия не имеешь, что делаешь, — процедил Стерлинг. — Этот документ ничего не изменит.
— Тогда почему ты так боишься его увидеть? — спросила я.
Он рванулся к музыкальной шкатулке.
Кроули перехватил его за локоть.
— Вы достаточно лет ходили по этому дому как хозяин.
— Убери руки!
— Нет.
Я вынула из конверта два листа. Первый был нотариальным заявлением матери Эверетта, Эвелин Кейн. Второй — копией банковского соглашения.
Елена наклонилась к свету.
— Здесь указано, что фонд принадлежит не компании, а лично Эверетту.
— И что? — Стерлинг усмехнулся. — Он недееспособен.
Я дочитала строку до конца.
— При временной недееспособности распоряжаться фондом может только попечитель, назначенный Эвелин. А попечитель — я.
Улыбка Стерлинга исчезла.
Уитфилд сделал шаг к нему.
— Вы говорили, что подпись Эверетта уже подделана.
— Я ничего тебе не говорил.
— Вы сказали, что после перевода денег мы уедем через Канаду.
Кроули медленно повернул голову.
Стерлинг ударил Уитфилда в лицо. Тот рухнул на колени, прижав ладонь к разбитой губе.
— Вы все с ума сошли! — закричал Стерлинг. — Я спас эту семью!
— Ты спасал только своё имя, — хрипло сказал Эверетт.
Его голос был слабым, но в комнате стало так тихо, что я услышала, как в аппарате капнула очередная капля.
Стерлинг посмотрел на кровать.
— Ты даже не представляешь, что оставил после себя. Компания разваливалась. Твой отец обещал мне место. Ты отдал его чужим людям, а потом решил, что я должен ждать, пока ты очнёшься.
— Я решил, что ты должен отвечать за свои решения.
— За какие? За то, что не позволил тебе оставить меня нищим?
Эверетт закрыл глаза.
— Ты продал маршруты конкурентам. Подставил моего финансового директора. А когда я узнал, устроил аварию.
У меня похолодели пальцы.
— Это правда? — спросила я.
Стерлинг не ответил сразу. Он смотрел не на Эверетта, а на красную папку.
— Машина должна была просто напугать его, — сказал он наконец. — Я не знал, что тормоза откажут.
Елена резко вдохнула.
Уитфилд поднял голову.
— Вы сказали, что он уже мёртв, когда я приехал.
— Я сказал тебе говорить, что угодно, лишь бы компания не досталась совету директоров.
Стерлинг сам произнёс всё, чего мы не смогли бы вытащить из него годами.
Но я не почувствовала удовлетворения.
Я думала о том, как восемь месяцев Эверетт лежал неподвижно, слыша чужие планы. О том, как моя мать каждое утро спрашивала, пришла ли «добрая медсестра». О том, как Уитфилд однажды подписал бумагу, разрушившую мою жизнь, а потом спокойно вошёл в комнату моего мужа.
— Елена, — сказала я, — вызывайте врачей. Не охрану. Врачей.
Эверетт посмотрел на меня.
— Ты не хочешь, чтобы они просто забрали их?
— Хочу, чтобы ты остался жив. Всё остальное подождёт десять минут.
Это был мой неожиданный выбор. Я не собиралась превращать его пробуждение в спектакль мести. Эверетту требовалась помощь, а не громкие обвинения.
Елена немедленно начала корректировать лечение под наблюдением независимой бригады. Первый час был самым тяжёлым. Эверетта трясло, дыхание сбивалось, мышцы сводило от боли.
— Смотри на меня, — говорила я. — Вдох. Теперь медленно выдох.
— Я не могу.
— Можешь. Ты уже восемь месяцев делаешь невозможное.
Он сжал мою руку.
— Почему ты осталась?
— Потому что ты был живым человеком, а не сделкой Стерлинга.
— Я заставил тебя стать моей женой.
— Нет. Это сделал он. Ты просто лежал и слушал.
Эверетт отвёл взгляд.
— Я слышал, что ты говорила по ночам.
— Всё?
— Даже про мальчика из реанимации, которому ты держала руку.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
— Он боялся игл.
— А ты боишься чего-нибудь?
— Что люди снова поверят не мне.
Эверетт медленно поднял руку. Движение далось ему с огромным трудом. Он коснулся края моей записной книжки, лежавшей на столе.
— Напиши, — сказал он.
— Что?
— Всё, что произошло. Но на этот раз рядом с твоим именем поставят не чужую подпись.
Утром банковский перевод был остановлен по распоряжению попечителя. Я подписала его сама, как требовало завещание Эвелин. Деньги фонда Рут вернулись на счёт, а дом престарелых подтвердил, что место моей матери сохранено.
Когда я приехала к Рут, она сидела в зимнем саду и перебирала деревянные бусины. Солнце падало на её седые волосы.
— Ты опоздала, добрая медсестра, — сказала она.
Я опустилась перед ней на колени.
— Я была занята одним упрямым пациентом.
— Он поправился?
— Пытается.
Рут серьёзно кивнула.
— Тогда принеси ему суп. Больным нельзя доверять одним лекарствам.
Я рассмеялась и заплакала одновременно.
Уитфилд лишился лицензии после проверки документов, а дело Гарольда Фиска пересмотрели. Больница официально признала, что моя подпись была изменена после смены. Мне вернули право работать, но я не вернулась в ту же больницу. Я не хотела снова проходить по коридору, где однажды все отворачивались.
Кроули остался управляющим дома. Только теперь он хранил ключи не в кармане жилета, а в металлическом ящике возле своей кровати — и каждое утро лично проверял список лекарств.
Стерлинг потерял компанию ещё до того, как началось разбирательство. Совет директоров увидел документы о продаже маршрутов и отказался поддерживать его. Он пытался откупиться, но деньги были заморожены в том самом фонде, которым хотел завладеть.
Самым тяжёлым оказалось не его падение.
Самым тяжёлым было то, что Эверетт не захотел мстить ему.
Через несколько дней Стерлинг попросил последней встречи. Эверетт сидел в кресле у реабилитационного стола, бледный, с тростью рядом.
— Ты пришёл забрать что-нибудь ещё? — спросил он.
— Я пришёл объяснить.
— Объяснения не возвращают восемь месяцев.
Стерлинг посмотрел на меня.
— А ты? Ты правда собираешься оставить ей всё?
— Я оставляю ей не всё. Я оставляю ей право решать самой.
— Она ничего не знала о семье Кейн.
— Зато знала, как не дать человеку умереть, когда остальные уже поделили его деньги.
Стерлинг опустил глаза на трость.
— Я думал, если ты очнёшься, ты меня уничтожишь.
— Ты сам это сделал.
Эверетт не вызвал охрану. Он только передал ему копию документов, подтверждающих, что компания больше не принадлежит Стерлингу.
— Подпиши отказ от управления и уезжай из Чикаго, — сказал он. — Если откажешься, остальные бумаги пойдут следом.
— А если я подпишу?
— Тогда твоё наказание будет жить с тобой, а не за решёткой.
Стерлинг поставил подпись. Рука у него дрожала.
Я не простила его.
Но я больше не позволяла ему занимать место в моей голове.
Эверетт восстанавливался медленно. Он снова учился ходить, держать чашку, произносить длинные фразы без пауз. Наш брак оставался странным документом, появившимся из шантажа, поэтому однажды он положил передо мной заявление о расторжении.
— Ты свободна, — сказал он.
Я посмотрела на бумагу.
— А ты?
— Я тоже.
— Тогда почему выглядишь испуганным?
Он провёл пальцем по краю стола.
— Потому что впервые не знаю, что ты выберешь.
Я взяла ручку, но не подписала.
— Я не обещаю остаться твоей женой.
— Я знаю.
— И не обещаю уйти.
Он поднял глаза.
— Этого достаточно.
В тот день мы пошли в палату Рут вместе. Эверетт двигался медленно, опираясь на трость. Мать посмотрела на него, потом на меня.
— Это тот самый пациент?
— Да, — ответила я.
Рут внимательно осмотрела его.
— Слабый.
— Пока, — сказал Эверетт.
Она одобрительно кивнула и протянула ему одну деревянную бусину.
— Держи. Не потеряй.
Эверетт сжал её в ладони так бережно, будто это была самая дорогая вещь в мире.
А я достала свою записную книжку и открыла последнюю страницу. Под длинным списком лекарств, ночных дежурств и чужих угроз я написала новую строку.
«Эверетт Кейн. Сознание сохранено. Будущее не назначено».
Он прочитал и спросил:
— Ты правда оставишь эту запись?
Я закрыла книжку.
— Только если ты продолжишь бороться.
Эверетт посмотрел на деревянную бусину в своей ладони и тихо сказал:
— Тогда не убирай ручку, Вилла.
Пропустили начало?
