ЧАСТЬ 4
…Я не успела спросить, кто говорит. В трубке остался только сухой треск, а потом короткие гудки.
У меня выскользнул телефон.
Дантe поймал его раньше, чем он ударился о пол.
— Ной исчез? — спросил он.
— Из палаты. Женщина сказала, что его забрали.
— Кто?
— Она не назвала имя.
Марко вдруг отступил к двери.
— Это не я.
— Я ещё ничего не сказал, — ответил Дантe.
Марко замер.
Он понял раньше меня.
Тот, кто забрал Ноя, не работал на Марко. Он работал над ним.
Дантe повернулся к Томми.
— Сколько времени?
— Двадцать минут, если ехать быстро.
— Нет, — сказала я. — Если ехать быстро, они поймут, что мы испугались.
Дантe посмотрел на меня.
— Ты хочешь, чтобы мы ехали медленно?
— Я хочу, чтобы мы сначала выяснили, почему они оставили сообщение про Клару. Если им нужен Ной, они не стали бы звонить. Им нужен ты.
Он смотрел на меня несколько секунд.
— Что ты заметила?
Я взяла со стола выписку и разложила её рядом с письмом Клары. Даты переводов совпадали с днями, когда Дантe менял маршруты. Но один платёж был сделан не Сальваторе и не Марко.
Плательщиком значилась благотворительная организация «Якорь Клары».
Я знала это название. Мы печатали его на приглашениях, отчётах и папках. Организация помогала семьям погибших портовых рабочих. Её официально возглавляла вдова Клары, то есть никто. После смерти Клары фондом управлял совет из трёх человек.
— Кто подписывает расходы? — спросила я.
Дантe ответил не сразу.
— Моя мать.
У него изменилось лицо.
— Ваша мать умерла шесть лет назад, — сказала я.
— Именно.
На обороте выписки стоял код, который я видела сотни раз: «Р. М.». Не «Розали Марино». Не полное имя. Только инициалы.
Розали Марино умерла от инсульта в больнице на северной стороне. Дантe сам выбирал ей гроб. Я помнила, как он тогда три дня не появлялся на работе.
— Кто ещё имел доступ к её печати? — спросила я.
Марко молчал.
Томми сказал:
— Клара.
Дантe медленно повернул голову.
— Клара не могла подписывать переводы после смерти.
— Не после смерти, — ответил Томми. — До неё. Она создала запасные счета, чтобы вывести деньги из вашей империи, если вы решите мстить не тем людям.
Я почувствовала, как под рёбрами разжался узел.
Клара не была только жертвой. Она заранее пыталась остановить войну, которую её смерть должна была начать.
— Значит, она жива? — спросила я.
Томми посмотрел на письмо.
— Нет. Но она оставила маршрут.
Дантe выхватил у него выписки.
— Где Ноя держат?
Я посмотрела на повторяющийся адрес в банковских документах. Переводы уходили не в клинику. Они шли на склад возле старого речного терминала, который Дантe закрыл после взрыва девятилетней давности.
— Там, — сказала я.
Марко рассмеялся коротко и безрадостно.
— Вы не успеете. Там никого нет.
— Откуда знаешь? — спросил Дантe.
— Потому что это место проверяли после взрыва.
— Проверяли люди, которым ты платил, — сказала я.
Мы выехали через семь минут. Дантe сел за руль сам. Он не доверял никому вести машину, когда речь шла о Кларе. Я сидела рядом, прижимая к груди красную папку, а Томми и Марко разместились сзади.
В салоне пахло кожей и влажным железом.
— Почему ты взял меня на работу? — спросила я.
Дантe не отрывал взгляда от дороги.
— Сначала из-за твоих навыков.
— А потом?
— Потом ты перестала бояться вещей, которые должны были пугать.
— Я боялась.
— Просто не позволяла страху управлять расписанием.
Я посмотрела на его профиль. Девять лет он жил так, будто любой смех предавал Клару. Но сегодня засмеялся из-за ковра. И, возможно, именно поэтому враги решили ударить сейчас.
У речного терминала нас встретили пустые ворота и ржавая цепь. Внутри склада не было света. Только в глубине мигала лампа аварийного питания.
Дантe поднял руку.
— Оставайся в машине.
— Там мой брат.
— Там может быть ловушка.
— Поэтому я и иду.
— Эмили.
— Не трать время на спор. Я всё равно пойду.
Он посмотрел на меня, потом сунул мне медный жетон Клары.
— Если увидишь красную отметку на двери, не входи.
— Почему?
— Потому что за такой дверью Клара потеряла жизнь.
Мы вошли через боковой проход. Под ногами хрустело стекло. На стенах сохранились старые номера контейнеров. Внутри пахло речной тиной, машинным маслом и пылью.
На полу лежал больничный браслет Ноя.
Я присела и подняла его.
— Они хотят, чтобы мы нашли след.
— Или хотят, чтобы мы подумали, что он здесь, — сказал Томми.
Из глубины склада донёсся звук работающего генератора.
Потом голос:
— Дантe, ты всегда приходил за теми, кого любишь.
Марко резко побледнел.
За колонной включился прожектор.
В его белом свете стояла женщина с серебряной тростью. Я узнала её сразу — по фотографии на старой газетной вырезке, которую видела в архиве фонда.
Розали Марино.
Мать Дантe.
Живая.
— Это невозможно, — прошептал он.
Женщина улыбнулась.
— Я тоже так думала, когда ты похоронил меня.
Дантe поднял пистолет.
— Где Ной?
— В безопасности. Пока ты не выстрелишь.
— Ты убила Клару?
Розали коснулась тростью бетонного пола.
— Нет. Я пыталась спасти её от тебя.
Из-за второй колонны вывели Ноя. Его руки были свободны, но рядом стоял человек с ножом. Брат выглядел бледным, однако держался прямо.
— Эмили! — крикнул он.
Я шагнула вперёд.
— Ной, смотри на меня. Ты ранен?
— Нет. Они хорошо со мной обращались.
Розали посмотрела на Дантe.
— Клара собиралась рассказать тебе, что война началась из-за твоего отца. Он продавал маршруты портовых судов. Когда Клара узнала, она решила передать документы властям. Я помогла ей спрятать деньги и инсценировала собственную смерть, потому что знала: твой отец убьёт любого, кто останется рядом.
— А бомба? — спросил Дантe.
— Сальваторе заложил её по приказу твоего отца. Марко передал маршрут. Клара выжила после взрыва, но получила тяжёлые травмы. Я вывезла её из города, однако через два дня она умерла. Перед смертью попросила меня не возвращаться к тебе.
Дантe стоял неподвижно.
— Ты позволила мне девять лет думать, что я виноват.
— Ты собирался сжечь Чикаго в поисках предателя. Я выбрала твою ненависть вместо сотен трупов.
— И использовала Эмили.
— Я использовала систему, которую построил твой отец. Деньги для Ноя были платой за то, чтобы Эмили оставалась рядом с тобой и могла заметить, когда Марко снова начнёт действовать.
Я почувствовала, как внутри поднимается ярость.
— Вы могли просто сказать мне правду.
— Ты бы поверила женщине, которую все считали мёртвой?
— Я поверила бы человеку, который оплачивал лечение моего брата без права распоряжаться моей жизнью.
Розали опустила взгляд.
— Нет. Не поверила бы.
Это признание оказалось страшнее оправдания.
Марко шагнул к ней.
— Вы обещали, что после сегодняшнего дня Дантe уйдёт.
— Я обещала, что он узнает правду.
— А деньги?
— Деньги больше не твои.
Марко дёрнулся к Ною. Дантe выстрелил в металлическую балку над его головой. Грохот оглушил склад. Марко замер, а Томми сбил его с ног. Нож отлетел и зазвенел по бетону.
Сальваторе, которого привезли следом люди Дантe, увидел Розали и рухнул на колени.
— Я думал, вы умерли.
— Ты надеялся, что я умерла, — ответила она.
Дантe подошёл к матери. Между ними оставалось меньше метра.
— Почему ты вернулась сегодня?
— Потому что Марко начал переводить деньги из фонда. Я поняла, что он больше не ждёт. Он хотел убить тебя, свалить всё на Сальваторе и забрать остатки империи.
Дантe посмотрел на меня.
— А Эмили должна была стать последним свидетелем.
— Нет, — сказала я. — Я должна была стать последней виноватой. Если бы меня нашли рядом с документами, всё выглядело бы так, будто я украла деньги ради Ноя.
Марко лежал на полу, прижав ладонь к разбитой губе.
— Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Без этой империи люди вроде Ноя просто исчезают. Я делал то, что нужно.
— Нет, — ответила я. — Ты делал то, что было выгодно тебе, и прикрывался больными.
Дантe не стал его убивать. Он приказал Томми передать все документы тем, кто мог заморозить счета и защитить свидетелей. Не ради закона. Ради того, чтобы Марко больше не мог купить ни один больничный кабинет.
Сальваторе получил выбор: вернуть деньги семьям погибших или провести остаток жизни, объясняя их исчезновение людям, которым он задолжал. Он выбрал первое. Не из доброты. Из страха. Но деньги всё равно вернулись.
Розали подписала заявление о передаче фонда независимому совету и впервые за девять лет назвала Ноя по имени.
— Я виновата перед тобой, — сказала она мне в больничном коридоре на рассвете. — Я не прошу прощения сегодня.
— Хорошо. Сегодня я не готова его дать.
— Что ты хочешь?
Я достала из красной папки медный жетон Клары.
— Чтобы фонд оплатил Ноя открыто. Чтобы ни один человек больше не мог использовать его лечение как поводок. И чтобы вы рассказали Дантe всё, что ещё скрываете.
Розали кивнула.
— Всё расскажу.
Дантe стоял у автомата с водой. Он выглядел уставшим, но не пустым, как раньше.
— Ты увольняешься? — спросил он.
Я посмотрела на него.
— Да.
— Я увеличу зарплату.
— Нет.
— Предложу долю в фонде.
— Тоже нет.
— Тогда что мне сделать?
— Подписывать документы самому. И не держать людей рядом только потому, что боишься потерять их.
Он опустил глаза на мою папку.
— Я не умею это делать.
— Научитесь.
Он кивнул. Потом достал из кармана серебряную зажигалку Клары и положил её рядом с медным жетоном.
— Она хотела, чтобы ты получила это.
Я коснулась крышки. На металле была царапина в форме маленького якоря.
— Откуда вы знали?
— Не знал. Просто всё это время носил с собой.
Ной позвал меня из палаты. Я повернулась, но услышала за спиной тихий звук.
Дантe смеялся.
Не громко. Не уверенно. Будто вспоминал, как это делается.
Я обернулась.
— Что теперь смешного?
Он посмотрел на измятый больничный браслет в моей руке.
— Твой брат украл у самой страшной семьи Чикаго целый день. И даже не испортил ковёр.
Я впервые засмеялась вместе с ним.
А на серебряной зажигалке Клары, между царапиной и медным якорем, проступили слова, которых раньше никто не замечал: «Не мсти за меня. Сними цепь».
Пропустили начало?




