ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху.
— Елена?
Сначала я услышала тяжёлое дыхание, потом слабый женский голос:
— Если ты слышишь меня, значит, они всё-таки нашли тебя.
Я закрыла глаза. В памяти вспыхнул запах лаванды, белая лампа и мелодия про жёлтую луну, которую я считала случайной песней из детства.
— Кто «они»?
— Те, кто пять лет называл тебя чужим именем.
Доминик стоял напротив, сжимая медальон. Его лицо стало жёстким, но теперь я видела не грозного хозяина. Я видела испуганного отца, который слишком поздно понял, что его молчание стало оружием в чужих руках.
— Марта едет к вам, — сказала я.
— Она не войдёт в клинику, — ответил Доминик.
— Не решайте за меня.
Он кивнул.
— Тогда я буду рядом.
— Нет. Ты останешься с Джулианом и Лили.
Он посмотрел на детей. Джулиан сидел на краю стола, завернувшись в кухонное полотенце, а Лили вытирала ему волосы, стараясь не попасть в глаза.
— Почему?
— Потому что если Елена боялась назвать тебе правду, значит, боялась не только Марты. А я не знаю, могу ли доверять даже тебе.
Эти слова задели его сильнее, чем крик.
Но он не стал спорить.
— Я отвезу вас сам.
— Виктор поедет со мной.
Управляющий вздрогнул.
— Госпожа Анна…
— Вы молчали пять лет. Теперь заговорите при каждом, кто спросит.
Он медленно кивнул.
Через двадцать минут мы уже мчались к клинике. Виктор сидел за рулём, я — рядом. Доминик остался в поместье с детьми, но перед тем, как машина тронулась, Джулиан подбежал к окну.
— Анна!
Я опустила стекло.
— Что?
Он протянул мне деревянную ложку, ту самую, что плавала в пене.
— Мама говорила, что люди вспоминают друг друга через вещи.
Я взяла ложку. Она была тёплой от его ладони.
— Я верну её.
— Вместе с мамой.
В клинике Святой Агаты пахло лекарствами и разогретым молоком. Медсестра провела нас по узкому коридору в палату на третьем этаже.
Елена лежала под тонким одеялом. Она была худой, седой, почти прозрачной. Но когда увидела меня, её пальцы сжались на простыне.
— Полумесяц, — прошептала она.
Я подняла рукав. Родинка была на прежнем месте.
— Почему ты позволила мне думать, что меня бросили?
Елена заплакала беззвучно.
— Я не позволила. Я искала тебя каждый день. Мне говорили, что ты умерла. Потом я узнала правду, но Марта уже подписала бумаги о моём недееспособном состоянии. Я пыталась сбежать. Меня ловили.
— А Доминик?
— Он думал, что я умерла вместе с ребёнком.
— Почему ты написала, чтобы я не доверяла тому, кто назовёт себя спасителем?
Елена перевела взгляд на Виктора.
— Потому что это не Доминик.
Виктор побледнел.
— Елена, я вас не предавал.
— Нет. Но ты привёл ко мне Марту.
В коридоре раздались быстрые шаги.
Дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина в зелёном пальто, с тростью из тёмного дерева. Марта Моретти выглядела не старой, а несломленной.
— Как трогательно, — сказала она. — Семья собралась.
Я встала перед кроватью Елены.
— Вы украли меня.
— Я спасла тебя от мужчины, который собирался забрать у моего сына всё.
— Вы уничтожили Елену.
— Елена сама была опасна. Она собиралась разрушить компанию, а вместе с ней — жизнь Доминика.
Виктор шагнул к ней.
— Ложь. У меня сохранилась копия платежей.
Марта ударила тростью по полу.
— Ты думаешь, старые счета кого-то интересуют?
— Меня интересуют, — ответила я.
Виктор достал из папки бумаги. На них стояли подписи Марты и переводы на счета людей, которые вывезли меня из родильного дома. Но среди документов лежал и другой лист.
Марта увидела его и изменилась в лице.
— Откуда это?
— Из вашего сейфа, — сказал Виктор. — Его открыл Джулиан.
Я развернула лист. Это была расписка: Марта получила деньги от того самого делового союзника за то, что объявила Елену невменяемой и уничтожила запись о рождении дочери.
Но ниже стояла ещё одна подпись.
Доминика.
Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.
— Он знал?
Елена с трудом поднялась на локте.
— Нет. Он подписал договор на управление компанией, когда ему было двадцать два года. Марта подделала страницу и добавила подпись под распиской. Доминик не знал. Но он знал другое.
Я вспомнила его слова: «Все знают только то, что я позволил им знать».
— Что именно?
— Он знал, что я не умерла, — сказала Елена. — Два года назад он нашёл след клиники. Но не приехал. Он испугался, что если правда окажется ложью, то потеряет единственного человека, которого считал сыном.
Я сжала деревянную ложку.
— Ты боялся узнать, что у тебя нет семьи?
Доминик стоял в дверях. Я не слышала, как он вошёл.
— Да.
Его голос был хриплым.
— Я каждый месяц платил клинике. Каждый месяц получал отчёт. Но не приходил.
— И позволял Джулиану думать, что мать бросила его.
— Я был трусом.
Марта резко повернулась к нему.
— Ты обязан мне всем!
— Нет, — ответил Доминик. — Я обязан ей.
Он посмотрел на Елену, потом на меня.
— Я отдам Анне все документы компании и публично объявлю, что Марта больше не имеет права распоряжаться ни одним семейным счётом.
Марта засмеялась.
— Ты думаешь, этим вернёшь пять лет?
— Нет. Поэтому я не буду просить прощения за них.
Он положил на стол связку ключей.
— Я уйду из управления. Анна и Елена будут решать, что делать с компанией. А Джулиан узнает правду сегодня, не когда-нибудь потом.
Марта подняла трость, но рука её дрогнула. В этот момент в палату вошли два сотрудника службы защиты пациентов. Виктор заранее передал им документы о незаконном удержании Елены. Никто не кричал. Никто не превращал боль в спектакль.
Марту вывели не силой, а под её собственные угрозы. Она обещала лишить всех имени, денег и будущего. Но за дверью впервые не осталось человека, который обязан был ей верить.
Елена протянула ко мне руку.
— Ты не должна называть меня мамой.
Я подошла к кровати.
— Я пока не умею.
— Тогда просто посиди рядом.
Я села. Её пальцы оказались холодными, но настоящими.
Через час Доминик привёл Джулиана и Лили. Джулиан остановился у кровати, будто боялся, что женщина исчезнет, если подойти слишком быстро.
— Мама?
Елена заплакала и раскрыла руки.
— Мой мальчик.
Он бросился к ней, а Лили серьёзно посмотрела на Доминика.
— Ты теперь будешь смеяться?
Он опустился перед ней на колени.
— Я попробую.
— Нет, — сказала дочь. — Сначала ты должен научиться не пугать людей.
Доминик посмотрел на меня.
Я не улыбнулась.
— Она права.
Он кивнул.
Лили взяла со стола деревянную ложку, которую я всё ещё держала.
— А утята спасены?
Джулиан вытер лицо рукавом.
— Они не утята. Это ложки.
— Тогда будем спасать ложки.
И он впервые засмеялся не на кухне, не из-за пены, а рядом с матерью, которая услышала его через пять лет.
Я смотрела на них и понимала: имя можно вернуть за один день, но доверие придётся собирать по маленьким движениям — как мыльные пузыри, которые нельзя сжать в ладони.
Елена попросила меня спеть колыбельную про жёлтую луну. Я не помнила всех слов, поэтому начала тихо, сбиваясь. Доминик подхватил второй куплет. Джулиан постучал ложкой по краю стакана, а Лили шёпотом объявила, что это теперь семейный оркестр.
В палате пахло лекарствами, мылом и тёплым молоком.
А на подоконнике лежал медальон, раскрытый фотографией к свету.
Под снимком Елены и маленькой девочки проступила ещё одна надпись, которую раньше закрывала грязь:
«Вернись ко мне, когда услышишь смех».
