ЧАСТЬ 4
…Грегори понял всё по моему лицу раньше, чем я успел сказать это вслух.
— Не смей, — произнёс он.
Я включил громкую связь.
— Назовите поручителя, — попросил я сотрудницу банка.
— Фиона Синклер.
Сестра медленно повернулась к мужу.
— Ты использовал мою подпись?
— Я собирался всё исправить.
— Ты сказал, что склад нужен для расширения магазина.
— Так и было.
— Тогда почему в заявлении стоит твоя компания?
Грегори не ответил. Он смотрел на меня, словно пытался найти в комнате другой выход. Но все выходы были перекрыты не людьми, а тем, что он сам оставил после себя: папкой на ковре, письмом нотариуса, коробкой отцовских вещей у лестницы.
Мэри забрала у меня телефон.
— Банк приостановил выдачу средств, — сказала она. — Но они хотят получить оригиналы документов и объяснения сегодня.
— Я ничего не подписывала, — прошептала Фиона.
— Подпись есть, — ответила Мэри. — Но под заявлением стоит дата, когда вы были в салоне красоты. У нас есть чек, сообщение мастера и запись въезда на парковку. Это можно оспорить.
Фиона закрыла лицо ладонями.
— Я не знала.
— Знала достаточно, чтобы привести его сюда, — сказал я.
Эти слова ударили сильнее, чем мне хотелось. Я помнил Фиону маленькой девочкой: она пряталась за моей спиной, когда отец сердился из-за разбитой лампы. Я возил её в колледж, когда её машина сломалась. Она знала, каким человеком был наш отец. Знала, что он не станет спорить, если на него кричать.
И всё равно привела Грегори в дом.
— Я думала, он просто хочет временно занять комнаты, — сказала она. — Долги появились после того, как его фирма потеряла крупный заказ. Он обещал, что продажа всё закроет.
— А когда ты услышала, что он выгоняет родителей?
Фиона посмотрела на коробку.
— Сегодня утром.
— И осталась.
Она не нашла оправдания. Только сняла с пальца тонкое кольцо и положила его на консоль рядом с маминим бокалом.
Грегори шагнул к ней.
— Фиона, нам нужно поговорить без него.
— Мы слишком долго говорили без него, — ответила она.
Мои племянники стояли у стены. Старший, Оуэн, неожиданно подошёл к деду.
— Дедушка, я помогу вернуть коробку в комнату.
Отец посмотрел на мальчика, потом на Грегори.
— Не надо, сынок. Я сам.
Но колени у него подогнулись. Я подхватил коробку раньше, чем она упала.
Внутри звякнули пузырьки с таблетками. Фотография в дешёвой рамке треснула по углу.
Грегори увидел это и вдруг вырвал из рук Фионы связку ключей.
— Вы все думаете, что я преступник? Хорошо. Тогда дом всё равно не спасёт вас от того, что будет дальше.
— Положи ключи, — сказала Мэри.
— Ты не имеешь права мной командовать.
— Зато право есть у владельца дома, — ответила она.
Я указал на дверь.
— Уходи.
Он усмехнулся.
— Ты думаешь, победил, потому что купил дом для стариков?
— Нет. Я думаю, ты проиграл, потому что решил, будто доброта означает слабость.
Фиона тихо сказала:
— Грегори, отдай ключи.
Он сжал их в кулаке.
— Ты тоже против меня?
— Я против того, кем ты стал.
Несколько секунд никто не двигался. Потом младший сын Грегори подошёл к отцу и снял с его ладони ключи.
— Папа, хватит.
Это было единственное слово, которое заставило его отступить.
Мэри составила письменное уведомление о запрете пользоваться домом без моего разрешения. Грегори отказался подписывать, но Фиона поставила подпись первой. Потом она собрала сыновей, забрала два чемодана и долго стояла перед мамой.
— Прости, — сказала она.
Мама не обняла её.
— Я услышу извинения, когда увижу, что ты сделаешь.
Фиона кивнула.
На следующий день она сама пришла в банк и заявила, что муж использовал её подпись без согласия. Она передала Мэри переписку, счета фирмы и список переводов. Это не вернуло доверия, но остановило кредит и позволило сохранить её магазин. Грегори пришлось продать грузовик и оборудование, чтобы закрыть часть долгов. Дом он потерял не по решению суда, а потому что покупатель отказался иметь дело с человеком, который пытался продать чужую жизнь вместе с недвижимостью.
Отец долго не мог спокойно проходить мимо лестницы. Каждый раз, когда видел картонную коробку, он проверял, на месте ли лекарства. Мама поставила фотографию с годовщины на камин, но треснувшую рамку не выбросила.
Через десять дней Фиона приехала одна. Она принесла новую рамку, но мама не взяла её.
— Сначала поставь старую фотографию обратно, — сказала она. — Пусть будет видно, что ты пыталась у нас отнять.
Фиона сделала это молча. Потом достала из сумки банковскую папку.
— Я продала машину, — сказала она. — Эти деньги пойдут на восстановление дома и лечение папы. Не как плата за прощение. Просто потому, что это моя часть ущерба.
Отец посмотрел на неё.
— Ты можешь приходить.
Фиона заплакала.
— Даже после всего?
— Приходить — можешь. Входить без стука — больше нет.
Мама впервые за весь разговор чуть улыбнулась.
Позже я заменил повреждённую защёлку на двери кладовой, убрал коробки с мокрыми полотенцами и вернул на кухню хрустальные бокалы. Один бокал остался с тонкой царапиной у края. Мама не позволила мне его выбросить.
— Пусть стоит, — сказала она. — Он тоже теперь знает, кому принадлежит этот дом.
Вечером отец вышел на веранду. Я поставил рядом с ним складной стул, но он покачал головой и снова взялся за перила.
— Лукас, — сказал он, глядя на океан, — ты правда оставил право на дом за собой только ради нас?
— Да.
— А если однажды мы захотим уйти?
— Тогда вы сами решите, куда идти. Никто другой.
Он долго молчал, потом достал из кармана маленькую латунную бирку с номером участка. Я думал, она осталась на столе, но отец всё это время носил её с собой.
— Я вырезал её в первый день, — сказал он. — Чтобы помнить, какой ключ от чего.
Он протянул бирку мне.
— Оставь у себя.
— Зачем?
Отец посмотрел на дом, на треснувшую фотографию за стеклом и на океан за дюнами.
— Чтобы в следующий раз ты сразу знал, где начинается наша семья.
Я сжал в ладони холодный металл, а из кухни донёсся голос мамы:
— Самуил, не забудь закрыть ящик с лекарствами!
Отец усмехнулся и крикнул в ответ:
— Он теперь запирается только от родственников с папками!
Мама рассмеялась. И в этом смехе впервые не было страха.
Пропустили начало?




