ЧАСТЬ 4
Энцо убрал телефон от уха, но никто не спросил, что он услышал. Мы уже знали по его лицу.
Мама исчезла.
Я попыталась сесть и тут же вскрикнула. Боль прошла через грудь, будто внутри меня затянули проволоку.
— Лежать, — приказала Марта.
— Моя мама у Костенко.
— Или у того, кто хотел, чтобы вы так подумали, — сказал Доминик.
Виктор стоял у стены. Его серебряная трость дрожала, хотя он старался держать её неподвижно.
— Я не похищал Елену, — произнёс он.
— Вы требуете, чтобы я вам поверила? — спросила я.
— Нет. Я требую, чтобы ты спросила, кому выгодно отвезти её именно к старому причалу.
Доминик схватил его за воротник.
— Если с Еленой что-то случится…
— Тогда ты убьёшь меня? — Костенко усмехнулся. — Именно этого от тебя и ждут.
Я посмотрела на Доминика. Его кулак был сжат у подбородка Костенко, но он не ударил.
— Отпустите его.
— Соломия…
— Если он знает место, он нам нужен.
Доминик отпустил воротник. Костенко поправил галстук и впервые выглядел не хозяином ситуации, а стариком, который слишком долго держал на плечах чужую тайну.
— Причал — приманка, — сказал он. — Настоящая цель не Елена. Это банковская ячейка.
— Кто забрал мою маму? — спросила я.
— Мой сын.
В палате стало так тихо, что я услышала каплю из системы, падавшую в прозрачную трубку.
— У вас есть сын? — спросила Изабелла.
— Был.
Костенко вытащил из кармана фотографию. На ней стоял молодой мужчина с резкими скулами и родинкой возле левого глаза.
— Максим. Он работал на Андрея. После его смерти я отправил его за Еленой. Максим отказался причинять ей вред и исчез. Вчера он узнал, что вы живы.
Доминик взял фотографию.
— Он устроил нападение?
— Нет. Стрелок был моим человеком. Максим спас Елену из клиники, когда ваши враги пришли за ней.
— Почему вы не позвонили раньше? — спросила я.
Костенко посмотрел на свою ладонь.
— Потому что мне было легче позволить вам ненавидеть мёртвого Максима, чем признать, что именно я сделал его беглецом.
Это был первый ответ, который звучал не как угроза.
Но я всё равно не доверяла ему.
В 13:20 Доминик распорядился подготовить машину. Врач запретил мне ехать, а я отказалась оставаться в палате.
— У вас семь пуль, — сказала Марта.
— В моём теле осталось семь причин не сидеть и ждать.
— Это не героизм, Соломия.
— Я знаю. Это мама.
Доминик надел на меня бронежилет поверх больничной рубашки. Жёсткая пластина давила на перевязку, и перед глазами темнело.
— Ты не обязана ехать, — сказал он.
— А вы не обязаны были жениться на женщине без сознания.
Он застегнул последний ремень.
— Я знаю.
— Если мы выберемся, этот брак закончится.
— Если ты этого захочешь.
Я подняла глаза. В его лице не было прежней властной уверенности.
— Не обещайте мне то, чего не сможете выполнить.
— Тогда обещаю только одно: больше не буду решать за тебя.
На старый причал мы приехали в 16:47. Ржавые краны нависали над водой, а ветер таскал по бетону мокрые обрывки каната. Энцо остался у машины, Доминик и я пошли к складу. Костенко настоял, чтобы идти первым.
Дверь склада была распахнута.
На полу лежала мамина сумка. Рядом — её тёмно-красный шарф, тот самый, который она надевала в больницу.
— Мама! — крикнула я.
Из глубины донёсся стук.
Доминик поднял оружие.
— Стой за мной.
— Нет.
— Соломия.
— Она моя мать.
Мы прошли между ящиками и нашли Елену привязанной к металлическому стулу. Она была бледной, но в сознании. Перед ней стоял Максим — тот самый мужчина с фотографии. В руке он держал не пистолет, а небольшой резак.
— Ещё шаг, и я перережу ремень, — сказал он. — Я не собираюсь причинять ей вред.
Мама увидела меня и заплакала.
— Соломия, зачем ты приехала?
— Потому что ты исчезла.
— Я хотела, чтобы ты жила, а не возвращалась в эту семью.
Максим бросил взгляд на Доминика.
— Он не сказал ей, что Андрей перед смертью просил его не мстить.
Доминик застыл.
— Откуда ты знаешь?
Максим достал из кармана сложенный лист.
— Потому что я был там. Андрей отдал мне письмо за минуту до того, как вошли люди Виктора. Я убежал. Доминик нашёл меня через двадцать лет, но я не показал письмо.
— Почему? — спросила я.
— Потому что в письме было не только имя твоей матери.
Он протянул лист мне.
Почерк был неровным, торопливым.
«Доминик, если со мной что-то случится, не ищи виновного. Найди Соломию. Она не должна унаследовать нашу ненависть».
Я перечитала строку дважды.
Доминик отвернулся, будто удар пришёлся не в грудь, а прямо в старую рану.
— Я искал Костенко двадцать шесть лет, — сказал он.
— А меня не искали? — спросила я.
— Искал. Но каждый найденный след приводил к людям, которые хотели использовать тебя против него. Я выбрал наблюдать издалека.
— И поэтому принёс папку на мой банкет?
— Поэтому.
— И поэтому женились на мне?
Он посмотрел прямо на меня.
— Нет. На это я пошёл, потому что увидел, как ты закрыла собой мою мать, не зная ни её имени, ни моего. Я понял, что если отпущу тебя одну, моя семья снова испугается и спрячется за ложью. Я сделал то же самое. Только назвал это защитой.
Мама тихо сказала:
— Соломия, он не врёт.
— Вы оба лгали мне двадцать шесть лет.
— Я знаю, — ответила она. — И у меня нет оправдания, которое вернёт тебе эти годы.
Костенко вошёл в склад, опираясь на трость. За ним двигались двое его людей, но он поднял ладонь, остановив их.
— Максим, отпусти Елену.
— Ты пришёл за письмом?
— Нет. Я пришёл забрать то, что осталось от моего сына.
Максим засмеялся, но смех сорвался.
— Ты не имеешь права называть меня сыном.
Костенко положил трость на ящик.
— Тогда я впервые попрошу, а не прикажу. Прости меня, если сможешь. А если не сможешь — всё равно уходи. Я перевёл деньги со счетов фонда на лечение Елены. Без условий.
Мама резко подняла голову.
— Деньги Виктора мне не нужны.
— Это не мои деньги, — сказал он. — Это деньги, которые я украл у людей, когда Андрей ещё был жив. Возвращать их поздно, но я начну с вас.
Доминик посмотрел на него.
— И с ячейки?
— В ячейке не только счета. Там список всех, кто участвовал в убийстве Андрея. Я открою её публично.
— Ты понимаешь, что потеряешь всё? — спросил Доминик.
Костенко кивнул.
— Я уже потерял сына. Остальное просто цифры.
Максим перерезал ремни. Елена поднялась, пошатнулась, и я успела подхватить её. В груди вспыхнула такая боль, что я едва не упала сама.
— Тебе нельзя, — прошептала мама.
— Я знаю.
Она коснулась моего браслета. Керамическая бусина была треснута после выстрелов.
— Ты всё ещё носишь его.
— Я думала, это единственное, что ты мне оставила.
— Я оставила тебе правду. Просто слишком поздно.
Доминик подошёл к нам, но остановился в двух шагах.
— Соломия, я могу аннулировать этот брак сегодня.
— Вы уже решили за меня достаточно.
— Поэтому спрашиваю.
Я сняла золотое кольцо. Палец всё ещё опухал, и металл оставил глубокий красный след.
Доминик не протянул руку.
— Не отдавайте его мне, — сказала я. — Пока.
Он кивнул.
— Почему?
Я посмотрела на медальон от отца, на мамин шарф и на мужчину, который впервые ждал моего решения.
— Потому что сначала я хочу узнать, кто я без чужих клятв.
В тот же вечер мы открыли банковскую ячейку. Внутри лежали счета, письмо Андрея и маленькая деревянная шкатулка. В ней была фотография: мой отец держал младенца на руках, а рядом стояли Доминик и Изабелла. На обороте Андрей написал: «Для Соломии, когда она сама спросит».
Я не простила их в тот день.
И не обещала простить.
Но когда Доминик положил передо мной документы на расторжение брака, я не подписала их сразу.
Я взяла ручку, перевернула последний лист и написала на чистом поле одно слово: «Позже».
Изабелла плакала, мама держала меня за руку, а Максим впервые позволил отцу подойти ближе.
На дне шкатулки осталась фотография, и мой отец смотрел с неё так, будто всё ещё ждал моего вопроса.
Я прижала снимок к груди и сказала:
— Папа, я пришла.
Пропустили начало?




