ЧАСТЬ 4 — Муж оставил меня одну с шестимесячными близнецами, а вернувшись, замер у стола и перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перечитала строку дважды.

— Какой из девочек? — спросил Андрей.

Я подняла глаза.

— Вики.

Он побледнел так резко, что мне стало страшно не за него, а за нас всех.

В клинику мы приехали через сорок минут. Галина Петровна осталась с Лизой, а я держала Вику под одеялом, пока Андрей вёл машину. Он ехал слишком быстро, резко тормозил перед перекрёстками и несколько раз открывал рот, будто хотел заговорить.

Но я не смотрела на него.

У меня перед глазами стояла последняя запись врача: «Не откладывать обследование». И рядом — дата моего первого звонка Андрею, когда Вика задыхалась после кормления.

В приёмном отделении пахло спиртом и влажными перчатками.

— Что случилось? — спросила медсестра.

— Кашель, свистящее дыхание, приступы после еды, — ответила я.

Андрей добавил:

— Ей шесть месяцев.

Медсестра посмотрела на него.

— Вы отец?

— Да.

— Тогда отойдите, пожалуйста. Мать пусть остаётся рядом.

Он отступил к стене.

Врач осмотрел Вику, послушал грудь, задал вопросы и попросил меня показать записи кормлений. Я достала тетрадь с оранжевой обложкой.

Андрей увидел её и отвернулся.

Через час врач вышел к нам.

— У девочки сильный рефлюкс с осложнением дыхания. Это лечится, но наблюдать нужно постоянно. Ночью нельзя оставлять её без присмотра после кормления.

— Я была рядом, — сказала я.

— Вы всё делали правильно. Но вам самой нужен отдых. Вы истощены.

Андрей шагнул вперёд.

— Я могу взять отпуск.

— Вы уже его взяли, — ответила я.

Врач посмотрел на меня.

— Я не об этом, — сказала я. — Он хочет теперь быть рядом.

Андрей сжал челюсть.

— Я буду рядом.

— Не обещай врачу. Скажи это дочери, когда она проснётся.

В палате он сел у кроватки. Вика спала под прозрачным колпаком, а тонкая трубка тянулась к её носу. Андрей положил ладонь на металлический край и долго смотрел, как поднимается её грудь.

— Я не знал, — сказал он.

— Ты не хотел знать.

— Я думал, ты преувеличиваешь.

— Я просила тебя приехать в два часа ночи. Ты написал, что утром работа.

Он провёл рукой по лицу.

— Я устал.

— Я тоже.

— Я боялся, что после рождения детей перестану быть собой.

Я посмотрела на него.

— А я должна была исчезнуть?

Он не ответил.

На следующий день Андрей пришёл в отдел кадров. Я не поехала с ним. У меня были Вика, Лиза и врачебные инструкции. Но вечером он вернулся с бумагами в руках.

— Меня отстранили от должности на время проверки, — сказал он.

— За рыбалку?

— За то, что я оформил уход за детьми только на бумаге. Я получал выплаты и продолжал работать как обычно.

Он положил документы на стол.

— Я верну всё, что получил.

— Это не исправит четыре месяца.

— Знаю.

Впервые его признание прозвучало не как просьба пожалеть его.

Через два дня Галина Петровна пришла к нам с кастрюлей супа. Андрей в это время стирал пелёнки и перепутал режим, из-за чего вся кухня была покрыта мыльной пеной.

— Я исправлю, — сказал он.

— Сначала выключи машину, — ответила я.

Он выключил.

Потом вытер пол.

Потом сел рядом со мной и спросил:

— Что мне делать, чтобы ты поверила не словам?

Я достала чистый лист из тетради.

— Запиши график. Ночные кормления, лекарства, приёмы врача. Не для меня. Для себя.

Он взял ручку.

— А если я не справлюсь?

— Тогда скажешь правду до того, как уедешь.

Он написал первую строку: «Вторник, 23:00. Вика — лекарство после кормления. Лиза — бутылочка». Почерк был неровным, но он не отложил ручку.

Через неделю мы встретились в кабинете семейного специалиста. Я не хотела возвращаться к прежней жизни только потому, что Андрей испугался последствий. Он тоже это понял.

— Мы не будем сразу жить как раньше, — сказал он.

— Мы вообще не обязаны жить как раньше.

— Я могу снять комнату рядом, чтобы быть доступным для девочек.

— И выполнять всё, что записано в расписании.

— Да.

— И не называть это помощью мне.

— Да.

Специалист спросил, почему он уехал тогда.

Андрей долго смотрел на свои руки.

— Потому что хотел доказать себе, что дети не изменили мою жизнь. А когда понял, что изменили, решил, будто виновата Наталья.

Я почувствовала боль, но уже не ту, от которой хотелось оправдать его.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь я понимаю, что дети не забрали мою жизнь. Я сам отдал тебе всю тяжёлую часть, чтобы сохранить себе удобную.

Мы не помирились в тот день.

Примирение не помещается в одну фразу.

Но он пришёл утром, когда Вика кашляла, и не убежал от трубки, лекарств и тревоги. Он сам позвонил в клинику, сам отвёз Лизу на осмотр, сам отнёс в бухгалтерию заявление о возврате выплат.

А я впервые позволила себе поспать три часа подряд, пока он сидел между кроватками.

Через месяц он потерял прежнюю должность. Рыбалка, которой он так ждал, стала причиной проверки, а подписанный им отпуск — доказательством обмана. Он не стал обвинять меня.

— Я думал, что потеряю работу из-за тебя, — сказал он однажды.

— Ты потерял её из-за своей подписи.

— Теперь понимаю.

Он продолжил работать неполный день в мастерской у своего друга и каждый вечер приезжал к дочерям. Иногда ошибался. Иногда уставал. Иногда злился, но больше не исчезал за дверью с дорожной сумкой.

Я оставила оранжевую тетрадь.

Не как оружие.

Как свидетельство того, что я действительно была там каждую ночь, даже когда мне казалось, что я растворяюсь в плаче, молоке и холодном свете ночника.

Последнюю страницу мы заполнили вместе. Вика уже сидела на ковре, а Лиза тянулась к погремушке в форме маленького деревянного кораблика.

Андрей написал: «Сегодня Вика не кашляла после кормления. Лиза сама взяла меня за палец».

Он передал ручку мне.

Я добавила ниже: «Сегодня отец остался до конца».

Андрей прочитал и кивнул.

— Можно я тоже кое-что допишу?

— Пиши.

Он вывел медленно, с нажимом:

«Я приехал не помогать Наталье. Я приехал быть отцом».

Вика сонно потянулась к его рукаву.

Андрей наклонился к ней, а я закрыла тетрадь не потому, что история закончилась, а потому что следующую строку он должен был прожить сам.

Из детской донёсся его испуганный шёпот:

— Наталья, она улыбается мне.

Я вошла и увидела, как маленькая ладонь Вики держит его за палец, тот самый палец, который когда-то застёгивал дорожную сумку.

— Тогда не отпускай, — сказала я.

И он остался рядом с её дыханием, считая каждый тихий вдох.

Оцените статью