ЧАСТЬ 4 — Муж приказал мне уступить место своей любовнице в театральной ложе, но после моего поклона его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Он не может этого сделать, — сказала я.

Секретарь побледнел.

— Он уже сделал. Приказ доставили туда час назад.

За окном карета Маурисио рванула с места. Колёса ударили по камням, и звук покатился по улице, будто кто-то торопливо отсчитывал последние минуты.

Я схватила шаль.

— Жуана, со мной.

— Я готова.

Маурисио перегородил проход.

— Ты никуда не поедешь.

— В Святой Лука.

— Это моё учреждение.

— Нет. По завещанию твоей матери — уже нет.

Его лицо дрогнуло. Не от стыда. От страха потерять то, что он считал продолжением собственного имени.

Мы выехали на второй карете. Рафаэль сел напротив, прижимая папку к коленям. Жуана держала мою руку, пока улицы столицы мелькали за запотевшим стеклом.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — спросил Рафаэль.

— Там дети.

— Там будет Маурисио.

— Значит, тем более.

Приют встретил нас распахнутыми воротами и тревожным шумом. В большом зале стояли сорок детей. На полу лежали раскрытые футляры, у стены — разобранная фисгармония. Томас держал в руках деревянную палочку дирижёра и пытался не плакать.

— Госпожа Лусия, — подбежал он. — Нам сказали, что петь больше нельзя.

Я опустилась перед ним на колени.

— Кто сказал?

— Управляющий. Он принёс бумагу с гербом.

Пилар стояла у хора, спрятав неровно подстриженные волосы за ухо.

— Если нас распустят, мы забудем мелодию?

— Нет, — ответила я. — Пока вы помните её, она ваша.

В зал вошёл Маурисио. За ним следовали управляющий и двое слуг. На нём был тот самый гербовый перстень, но теперь он выглядел не знаком власти, а тяжёлым клеймом.

— Немедленно собирайся, Лусия.

— Дети останутся здесь.

— Я распорядился закрыть приют.

Рафаэль развернул документ.

— Вы больше не распоряжаетесь им.

Маурисио усмехнулся.

— Один лист бумаги не сделает её хозяйкой.

— Не лист, — сказала я. — Подпись Леонор, подписи свидетелей и решение попечителей.

— Ты думаешь, императрица станет вмешиваться в семейный спор?

— Она уже вмешалась, когда увидела, как ты отнял у меня кресло.

Он посмотрел на детей.

— Ты собираешься выставить меня чудовищем перед ними?

— Нет. Я собираюсь сказать им, почему завтра они будут петь.

Управляющий кашлянул.

— Господин, попечители требуют вернуть ключи от здания.

Маурисио резко обернулся.

— Ты тоже против меня?

Старик снял связку ключей с пояса и положил её на стол.

— Я служил вашей матери тридцать лет. Она велела передать их госпоже Лусии, если вы забудете, для чего существует это место.

Это был неожиданный удар. Я знала, что Леонор подписала завещание, но не знала, что подготовила людей, способных исполнить его без колебаний.

Маурисио схватил один ключ.

— Я не отдам вам ничего.

Жуана шагнула вперёд.

— Вы уже отдали. В театре.

Он повернулся к ней.

— Замолчи, служанка.

— Я была рядом, когда госпожа писала каждую страницу, которую вы бросали в огонь. И я знаю, где хранятся копии.

Маурисио рванулся к папке. Рафаэль прижал её к груди, но бумаги рассыпались по полу. Среди них оказалась короткая записка Леонор, которую никто ещё не видел.

Я подняла её.

«Лусия, если ты читаешь это после того, как он унизил тебя публично, значит, он окончательно выбрал не любовь и не честь, а зрителей. Не мсти ему моим именем. Просто забери то, что он никогда не создавал».

В зале стало тихо.

Маурисио прочёл записку через моё плечо.

— Она всегда любила тебя больше, чем меня.

— Нет, — сказала я. — Она просто увидела, что я делаю, а ты — нет.

Он сжал кулак.

— Я женился на тебе, чтобы выполнить её условие. Ты должна была быть благодарна.

Вот оно. Не оговорка. Не вспышка. Его настоящая причина.

Дети услышали каждое слово.

Пилар перестала прятать лицо. Томас выпрямился, всё ещё держа палочку.

Я почувствовала, как под платьем нагрелся аметист.

— Благодарность не превращает человека в мебель, Маурисио.

— Ты без меня никто.

— Тогда почему ты так боишься остаться без моего имени?

Он не ответил. За него ответил секретарь.

— Ваша Светлость, попечители уже уведомили кредиторов. Личные счета заморожены до проверки расходов. В том числе платежи госпоже Сандоваль.

Изабель вошла в зал именно в этот момент. На ней больше не было серебряного платья. Только тёмное дорожное пальто и маленькая дорожная сумка.

— Ты обещал, что дом будет моим, — сказала она Маурисио.

— Сейчас не время.

— Для тебя никогда не было времени. Только витрины, ложи и чужие взгляды.

Он шагнул к ней.

— Ты не можешь уйти.

— Могу. Я пришла за украшениями, которые ты купил на деньги фонда. Их уже забрали попечители.

Изабель сняла с шеи брошь и положила её на стол.

— Передай Леонор, если когда-нибудь увидишь её во сне: я не заслуживала этого места, но она правильно поняла, кем ты стал.

Она ушла, не взглянув на меня.

Маурисио остался среди детей, нот и раскрытых футляров. Его гербовый перстень зацепился за край стола. Он дёрнул рукой, и перстень упал на пол.

Томас поднял его раньше всех.

— Госпожа, что с ним делать?

Я протянула ладонь, но не взяла перстень.

— Отнеси его в контору. Его нужно вернуть тому, кому принадлежит герб.

— Ему?

— Нет. Приюту. До тех пор, пока дети не научатся сами выбирать, что означает их имя.

Вечером мы восстановили фисгармонию. Она фальшивила на одной ноте, и Рафаэль трижды снимал крышку, прежде чем нашёл треснувшую планку. Томас держал лампу. Пилар раскладывала страницы.

— Госпожа Лусия, а вы будете дирижировать завтра?

Я посмотрела на ноты «Сына солдата».

Первую страницу когда-то бросили в огонь. Вторая сохранилась под книгами. Остальные дети выучили по памяти, пока я писала их заново.

— Нет, Пилар. Завтра ты будешь петь первой.

Она побледнела.

— Я?

— Ты сама просила фразу, которую можно спеть без страха.

— Но у меня дрожит голос.

— Пусть дрожит. Это всё равно будет твой голос.

На следующий вечер императорская ложа была полна гостей. Карлота сидела впереди, а рядом оставила свободное место. Не для герцога. Для меня.

Сорок детей вышли на сцену. Томас поднял палочку. Пилар сделала вдох.

В первом ряду Маурисио стоял без гербового перстня. На нём был простой чёрный сюртук, и впервые его имя не объявили перед началом концерта. Он пришёл один.

После выступления он подошёл ко мне за кулисами.

— Ты получила всё, чего хотела.

— Нет. Я хотела, чтобы ты однажды услышал музыку.

Он посмотрел на детей, которые смеялись возле фисгармонии.

— Можно мне войти в зал?

Я подумала о сожжённой странице, о театральном кресле, о его голосе, заставлявшем меня вставать перед чужими людьми.

— Не сегодня.

— Когда?

— Когда ты придёшь не как хозяин и не как муж герцогини. Придёшь и спросишь у детей, нужна ли им твоя помощь.

Он кивнул. Не поклонился мне — просто кивнул, будто впервые услышал условие, которое нельзя купить.

Я вернулась к сцене. Пилар ждала меня у края занавеса.

— Госпожа, вы слышали? На последней ноте никто не боялся.

Я посмотрела на её ладонь. В ней лежал мой старый карандаш — короткий, сточенный почти до основания, которым я когда-то дописывала мелодию ночью.

— Слышала, — ответила я.

И, пока дети снова начинали петь, Пилар подняла карандаш, как дирижёрскую палочку, и сказала:

— Тогда запишите: эту ноту мы оставляем себе.

Оцените статью