ЧАСТЬ 4
— Потому что она имела право подписывать за меня, — сказала я.
В столовой никто не двинулся.
Бабушка Лахи положила ладонь на спинку стула и посмотрела не на меня, а на Клемента.
— Но только до тех пор, пока Ния не достигла тридцати лет, — продолжила она. — И это соглашение датировано следующим месяцем после её тридцатилетия.
Клемент раскрыл папку на другой странице.
— Банк считает документ действительным. Подпись похожа. Печать совпадает.
— Она не моя, — сказала Лахи.
Отец резко повернулся к ней.
— Ты сама передала мне печать.
Бабушка посмотрела на него так, будто ждала этих слов.
— Я передала её Нии. Тебе я дала только коробку с копиями старых счетов.
Рекс достал из портфеля маленький металлический футляр. На крышке виднелась царапина в форме полумесяца.
— Печать всё это время хранилась у меня, — сказал он. — Лахи попросила проверить её после того, как заметила несоответствие в приложении.
Клемент медленно сел.
— Значит, документ поддельный.
Отец отступил от стола.
— Вы все решили свалить на меня крах компании?
— Нет, — ответила я. — Ты сам оставил слишком много следов.
Я достала из телефона снимок реестра платежей. Под каждой крупной суммой стояла фамилия его подрядчика. Рядом — даты переводов на счёт, о котором мать ни разу не упоминала за двадцать лет.
Мать увидела номер счёта и закрыла рот рукой.
— Это наш счёт на дом у озера, — прошептала она.
Отец резко посмотрел на неё.
— Не вмешивайся.
— Ты сказал, что деньги от продажи участка.
— Я сказал то, что нужно было сказать.
Джинджер схватила стул, чтобы не упасть.
— Вы купили дом на деньги компании?
— Я вернул бы их, — бросил отец.
— Когда? — спросил Рекс. — После того как Ния выкупила ваши долги?
Клемент закрыл папку.
— Совет собирается через двадцать минут. Если «Меридиан» не войдёт в сделку, «Хартсайд» остановит выплаты четырёмстам сотрудникам. Если войдёт, Ния получит право потребовать полного возврата средств от связанных подрядчиков.
Мать посмотрела на меня.
— Ты хочешь отнять у нас дом?
Этот вопрос оказался страшнее крика. Не потому, что я боялась её гнева, а потому, что в нём не было ни капли сожаления о Джинджер, о работниках или о том, как они годами смотрели на меня.
— Я хочу, чтобы Джинджер больше не отвечала за чужую ложь, — сказала я. — А всё остальное будет решено по документам.
Отец засмеялся.
— Ты думаешь, деньги делают тебя судьёй?
— Нет. Меня делает ответственной то, что я несу за них риск.
Я повернулась к Джинджер.
— Но есть условие. Ты не останешься в должности только потому, что я куплю компанию.
Она вытерла щёку большим пальцем.
— Я и не хочу.
— Тогда подпиши отказ от личного обязательства. Клемент подготовит его сегодня. И расскажи совету, что тебе показывали, а что скрывали.
Джинджер посмотрела на отца.
— А если он потеряет всё?
— Он уже поставил всё на карту. Просто не предупредил тебя.
Клемент позвонил в совет прямо из столовой. Лица членов совета появлялись на экране одно за другим. Когда он сообщил о поддельной подписи и платежах, один мужчина снял очки.
— Мы немедленно замораживаем поручительство Джинджер, — сказал он.
— И начинаем независимую проверку подрядчиков, — добавила женщина с экрана.
Отец сделал шаг к телефону.
— Вы не можете принимать решения на основании семейной сцены.
Я положила перед камерой копии счетов.
— Это не семейная сцена. Это ваши собственные документы.
Мать стояла возле стола, сжимая кремовый конверт. Она медленно посмотрела на предложение о должности, которое собиралась вручить мне как милость.
— Ния, я не знала о счетах, — сказала она.
— Но знала, что они хотят заставить Джинджер заплатить.
Мать опустила глаза.
— Я думала, если она докажет свою ценность, её оставят.
— Ты могла спросить меня.
— После того как мы столько лет называли тебя неудачницей?
Её голос сорвался. Это не было извинением, но впервые звучало похоже на признание.
Я взяла конверт и разорвала его пополам. Не из ярости. Просто потому, что должность за сорок одну тысячу долларов больше не была разговором о работе. Она была частью спектакля, в котором меня заранее назначили слабой.
Джинджер посмотрела на клочки бумаги.
— Я тоже должна извиниться.
— За что?
— За то, что помогала им. За то, что смеялась. За то, что решила, будто моя зарплата делает меня лучше тебя.
Я не обняла её сразу. Между нами стояли одиннадцать лет и слишком много чужих голосов.
— Ты не обязана становиться похожей на меня, — сказала я. — Но обязана читать то, что подписываешь.
Джинджер кивнула.
— А ты обязана иногда говорить, когда тебе больно.
Эта фраза попала точно в место, которое я прятала даже от себя.
Клемент закончил разговор с советом. «Меридиан» согласился выкупить часть долга и сохранить рабочие места, но только после передачи компании под новое управление. Отец лишался контрактов. Дом у озера подлежал продаже, чтобы вернуть деньги. Мать сама предложила начать с этого.
— Мы продадим его, — сказала она.
Отец посмотрел на неё.
— Ты выбираешь их?
Мать сжала в руке разорванный конверт.
— Нет. Я выбираю перестать лгать.
В понедельник Джинджер пришла ко мне в мастерскую. На ней не было дорогих серёжек, только простые глиняные круги, которые она купила у меня ещё до того ужина.
— Совет назначил меня временным руководителем по реструктуризации, — сказала она.
— Это тяжёлая работа.
— Я знаю. Поэтому хочу научиться у тебя.
Я протянула ей кусок влажной глины.
— Тогда начни с простого. Не пытайся сделать идеальную форму. Сначала почувствуй, где материал сопротивляется.
Она села за круг. Глина поплыла под её ладонями, оставляя на пальцах тонкие отпечатки.
— Ния?
— Да?
— Почему ты всё-таки спасла «Хартсайд»?
Я посмотрела на список сотрудников, который Клемент прислал утром. Четыреста фамилий. Среди них были люди, которые ни разу не слышали моей фамилии и не смеялись за праздничным столом.
— Потому что компания была не моим отцом, — ответила я. — И Джинджер не должна была становиться им.
Она долго молчала, а потом достала из кармана тот самый кремовый конверт, который я разорвала. Мать, видимо, собрала его части и передала сестре.
На обратной стороне одного клочка осталась её подпись.
Джинджер положила бумагу рядом с глиной.
— Мама написала, что хочет поговорить. Не о должности.
— О чём же?
— О том, почему она всю жизнь путала осторожность с любовью.
Я провела большим пальцем по влажной глине, стирая неровный край будущей чашки.
— Тогда пусть сначала принесёт не конверт, а правду.
Джинджер улыбнулась — не празднично и не виновато. Просто устало.
За окном грузчики выносили из моей мастерской новую партию чашек для кафе, которое принадлежало «Меридиан». На одной из них я оставила отпечаток пальца, не разглаживая его.
Клеймо получилось простым: маленькая неровная буква «Н».
Джинджер коснулась её кончиком пальца и сказала:
— На этот раз я знаю, чья это подпись.
Пропустили начало?




