ЧАСТЬ 4
— Сколько времени? — спросил я.
— До полуночи.
На часах в архиве было 21:17.
Эмма стояла у стола, не выпуская из рук журнал отправлений. Её пальцы дрожали, но голос оставался ровным.
— Я не возьму у тебя ещё один подарок.
— Это не подарок.
— А что?
Я посмотрел на документы о продаже компании, которые Коул успел подписать от моего имени.
— Моя ошибка. И мой долг.
Коул отступил к шкафу.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Без этой сделки твоя компания рухнет.
— Пусть.
— Ты потеряешь башни, землю, контракты.
— Я уже потерял четыре года.
Эмма подняла глаза.
— Не превращай детей в оправдание для очередного великого жеста.
Её слова остановили меня сильнее, чем угрозы Коула.
Я достал телефон и позвонил председателю совета директоров.
— Отменить продажу невозможно, — сказал он после короткого разговора. — Но есть пункт о личной ответственности подписанта. Если ты откажешься от сделки, кредиторы заберут твою долю и потребуют немедленной выплаты.
— Сколько?
— Почти всё, что у тебя есть.
В архиве стало слышно, как гудит старый кондиционер.
Коул выпрямился.
— Вот видишь? Ты уничтожишь компанию из-за женщины, которая даже не хочет твоих денег.
— Не из-за неё, — ответил я. — Из-за того, что ты украл у нас право решать самим.
Он рассмеялся, но смех быстро оборвался.
— А мальчики? Ты думаешь, они сразу назовут тебя отцом?
Я посмотрел на Эмму.
— Нет. И я не стану требовать этого.
Эмма сжала журнал.
— Тогда сначала оплати только то, что связано с детьми и школой. Не покупай мне жизнь.
— Согласна на письменное соглашение? — спросила Лидия. — Средства пойдут напрямую клинике и школе. Ни одной суммы на личный счёт Эммы.
Эмма кивнула.
— И никаких решений за моей спиной.
— Обещаю.
— Обещания ты уже давал.
— Тогда пусть всё будет в бумагах.
Это было первое условие, которое я принял без попытки его изменить.
Коул вдруг рванулся к шкафу и вытащил ещё один пакет.
— Хотите бумаги? Вот ваши бумаги. В нём оригинал письма Эммы. Я оставил его, чтобы при необходимости доказать: она сама отказалась от контакта.
Эмма побледнела.
— Ты хранил его всё это время?
— Я хранил страховку.
Я раскрыл пакет. На конверте стояла дата за месяц до родов. Внутри было письмо Эммы, короткое и неровное от волнения: «Натан, я не прошу возвращаться ко мне. Но если дети твои, ты имеешь право знать. Я буду ждать ответа до их рождения».
Внизу была приписка: «Если не ответишь, я пойму, что ты выбрал молчание».
Я прочитал её вслух. На последней строке голос сорвался.
Эмма отвернулась.
— Я ждала до самого утра, когда родились Этан и Ноа.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Коул протянул руку.
— Отдай письмо. Оно принадлежит мне как часть архива компании.
Эмма резко повернулась.
— Нет. Оно принадлежит тому, кто четыре года ждал ответа.
Коул впервые понял, что его власть закончилась. Не потому, что я отобрал у него должность. Он потерял её в тот момент, когда попытался присвоить чужое молчание.
В 22:06 я подписал отказ от сделки и распоряжение о продаже своей контрольной доли в пользу независимого фонда. Деньги должны были закрыть медицинские долги близнецов, школьные обязательства и зарплаты рабочих, которых Коул поставил под удар.
— Ты отдаёшь компанию? — спросила Эмма.
— Не всю. Но достаточно, чтобы больше никто не мог использовать её против вас.
— А чем ты будешь заниматься?
Я посмотрел на чертежи нового квартала, лежавшие в папке.
— Построю лабораторию сам. На свои деньги. Но директором будешь ты, если согласишься. Не как бывшая жена владельца. Как учительница, которая знает, что нужно детям.
Эмма долго молчала.
— Я подумаю.
— Это справедливо.
На следующий день в школе собрались учителя, родители и подрядчики. Коул не пришёл. Его имя исчезло из документов, а записи о подделке передали в совет компании. Я не стал устраивать публичное унижение. Он хотел стать хозяином моей империи и потерял даже право распоряжаться собственным кабинетом. Этого было достаточно.
У входа в лабораторию Этан держал картонную ракету, а Ноа — игрушечного астронавта.
— Ты будешь приходить? — спросил Ноа.
— Если мама разрешит.
Эмма посмотрела на меня.
— Приходить можно. Но сначала научись приходить вовремя.
— Научи меня.
Она кивнула.
— В субботу. В десять.
Этан протянул мне тетрадь с планетами.
— Нарисуй здесь свой дом.
Я взял карандаш. Раньше я бы нарисовал башню, стеклянный фасад и вертолётную площадку. Но передо мной были две маленькие планеты, соединённые тонкой орбитой.
— А если я не умею? — спросил я.
— Тогда попробуй ещё раз, — серьёзно сказал Этан.
Эмма услышала это и впервые за весь вечер улыбнулась не из вежливости.
В субботу мы сидели в новой лаборатории за длинным столом. За стеклом ещё пахло свежей краской, а на стене висела табличка с именами учеников, чьи проекты должны были участвовать в городском конкурсе.
Я пришёл в десять без одной минуты.
Ноа посмотрел на часы.
— Ты почти опоздал.
— Я знаю.
— Тогда начинай.
Он поставил передо мной две булочки с корицей.
Я взглянул на них и замер.
— Откуда они?
— Господин Руссо дал, — сказал Этан. — Сказал, что это не скидка. Это долг.
Эмма положила рядом с ними мою старую тетрадь с расчётами, которую Лидия нашла в архиве. На первой странице я когда-то записывал планы башен.
— Ты можешь оставить её, — сказала она. — Или начать новую.
Я открыл чистую страницу. Этан наклонился ко мне, Ноа придвинул ракету, а Эмма включила над столом лампу.
— Что будем строить? — спросил я.
Я посмотрел на двух мальчиков, на их одинаковые упрямые лица и на женщину, которой слишком долго приходилось ждать моего ответа.
— То, что не рухнет от одной чужой подписи.
Ноа положил карандаш поверх моего пальца.
— Тогда рисуй, папа.




