ЧАСТЬ 4 — Меня выдали замуж за человека, которого боялся весь Нью-Йорк, но после закрытия двери его охранник резко побледнел

ЧАСТЬ 4

…Имя прозвучало из динамика, и у меня похолодели пальцы.

— Ваш отчим, Роберт Шеридан, — сказал управляющий. — Он уже у главных ворот.

Грэм забрал телефон.

— Заприте ворота.

— Не получится. Он приехал не один.

Связь оборвалась.

Я посмотрела на окровавленную рубашку Томаса, на металлическую коробку и на Грэма, который впервые за всю ночь выглядел не хозяином дома, а человеком, загнанным в угол.

— Матео где? — спросила я.

— В хранилище клиники. Если он позвонил, значит, его нашли раньше нас.

— А женщина?

— Может быть, свидетельницей.

— Или ловушкой.

Он кивнул.

— Именно.

Снаружи взревели двигатели.

Охранники заняли лестницу. Томас попытался подняться, но тут же согнулся от боли.

— Вы останетесь здесь, — сказал Грэм.

— Я восемь лет жила с ложью о смерти брата. Сегодня я не останусь за дверью, пока остальные решают, что мне можно знать.

— Лучиана, это не место для споров.

— Тогда не спорьте. Дайте мне вашу машину и человека, которому вы доверяете.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Я доверяю вам.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Внизу раздался тяжёлый удар. Деревянные панели задрожали.

Грэм достал из шкафа ключи от старого автомобиля и протянул их мне.

— Через кухню есть служебный выезд. Дорога ведёт к реке, потом к старому тоннелю. Томас покажет путь.

— А вы?

— Встречу Роберта.

— Он мой отчим.

— Поэтому я не позволю вам стоять рядом с ним, пока он снова пытается распорядиться вашей жизнью.

— Он уже распорядился ею.

Я взяла ключи.

— Сегодня это закончится.

Мы выбрались через кладовую за кухней. На полках дрожали банки с вареньем, а под ногами хрустело стекло. Томас, бледный и злой, вёл нас к узкому проходу за винным шкафом.

— Вы знали о Матео? — спросила я.

— Знал, что он жив. Не знал, что Грэм собирался всё рассказать вам сегодня.

— Почему сегодня?

Томас остановился.

— Потому что ваш отчим продал Крейну расписку. Если бы свадьба не состоялась, Крейн получил бы право забрать вас и все бумаги из квартиры.

— Какие бумаги?

— Те, что Матео оставил вам до пожара.

Я вспомнила тонкую жестяную коробочку с печеньем, которую хранила у себя на антресоли. После смерти брата там лежали его старые карандаши и медицинский жетон. Я никогда не открывала двойное дно, потому что не знала, что оно существует.

Впервые металлическая коробка Грэма обрела смысл.

Мы добрались до автомобиля и поехали к клинике. Над рекой висел густой туман, фары выхватывали из темноты мокрые бетонные стены. Томас сидел рядом, прижимая бинт к боку.

— Если я потеряю сознание, не бросайте меня, — сказал он.

— Вы слишком много говорите для умирающего.

— Это моя лучшая привычка.

У старого хранилища нас встретила женщина лет пятидесяти с обожжённой щекой. В руке она держала толстый журнал, переплетённый зелёной тканью.

— Я Элиза Крейн, — сказала она.

Я остановилась.

— Сестра Эдварда?

— Жена.

— Вы подписали приказ?

Она опустила глаза.

— Да. Но не знала, что в нём было. Эдвард сказал, что это перевод лекарств. Когда я увидела список пациентов, было поздно. Я пыталась забрать журнал, но он поджёг архив. Матео вытащил меня через окно и заставил поклясться, что я не стану искать его, пока не появится шанс уничтожить Эдварда.

— Почему вы пришли сегодня?

— Потому что Эдвард узнал, что ваш брат жив. Он едет к Айронвуду за журналом. Там есть не только его подпись.

— Чья ещё?

Элиза посмотрела на меня.

— Роберта Шеридана.

Я почувствовала, как под рёбрами поднимается старая, тяжёлая ярость.

Матео вышел из тёмного коридора, опираясь на трость. Он был худее, чем в моих воспоминаниях, с белым шрамом у уха. Но глаза остались прежними — карими, насмешливыми, живыми.

Я не смогла сделать шаг.

Он улыбнулся и поднял ладонь. На ней был мой детский браслет из жёлтых бусин, который я подарила ему в день его восемнадцатилетия.

— Лу, — произнёс он неровно. — Прости.

Я бросилась к нему так резко, что он едва удержался на ногах.

— Ты жив.

— Да.

— Ты позволил мне думать, что тебя нет.

— Я хотел написать. Каждый год. Грэм останавливал меня.

Я повернулась к Грэму.

— Он сказал, что ты умрёшь, если я появлюсь рядом, — объяснил Грэм. — И был прав. Люди Крейна следили за твоей квартирой. Я выбрал твою ненависть вместо твоего гроба.

— Ты не имел права выбирать за меня.

— Не имел.

Это признание ударило сильнее оправданий.

Вдалеке завыли сирены, но я не стала ждать. Мы вернулись в Айронвуд через тоннель, пока люди Крейна пытались проникнуть через главный вход.

В гостиной Роберт стоял у камина, мокрый от дождя, в дорогом пальто. Рядом с ним был Эдвард Крейн — седой, гладко выбритый, с тростью и улыбкой врача, который привык, что ему верят.

— Девочка, — сказал Роберт. — Ты всё испортила.

Я остановилась рядом с Матео.

— Ты продал меня человеку, который убил моего брата.

— Я ничего не знал о Матео.

— Зато знал о долгах.

— Я спасал семью.

Грэм вышел вперёд.

— Вы спасали себя. Дом, счета, долю в порту. За это вы подписали передачу Лучианы Крейну.

Роберт побледнел.

— У тебя нет доказательств.

Элиза положила журнал на стол.

— Есть моя подпись.

Крейн ударил её тростью по руке. Матео вскрикнул. Я бросилась к Элизе, а Грэм перехватил трость.

— Не трогайте её.

Крейн вытащил из кармана зажигалку и поднёс огонь к журналу.

— Никто не выйдет отсюда с этой книгой.

Но Роберт вдруг схватил его за запястье.

— Отпусти.

— Ты обещал, что никто не пострадает, — прошептал Роберт.

Крейн усмехнулся.

— Я обещал, что ты сохранишь дом. Не жизнь.

Роберт отшатнулся, будто только сейчас увидел человека, которому отдал меня.

Я открыла металлическую коробку. Внутри лежал маленький ключ и записка Матео: «Если я не вернусь, ищи второй журнал в шкафчике номер семнадцать. И не верь Роберту».

Я подняла взгляд.

— Второй журнал уже у меня.

Крейн замер.

— Ты блефуешь.

— Нет. Я медсестра. Я знаю, как выглядят записи, которые пытаются спрятать. Ты перепутал дату поставки, но не заметил, что номер партии повторяется в трёх смертях.

Элиза выпрямилась.

— Я отправила копии в страховую комиссию ещё час назад.

Томас улыбнулся сквозь боль.

— И в редакцию городской газеты.

Крейн бросился к двери, но там уже стоял Матео. Он поднял трость, не ударил, только перегородил проход.

— Восемь лет я представлял, как заставлю вас бояться, — сказал он. — А теперь мне достаточно, чтобы вы прожили с тем, что все узнают ваше имя.

Крейн опустил руки.

Роберт остался у камина. Он смотрел на меня, а не на людей вокруг.

— Я думал, ты сломаешься, — сказал он.

— Ты думал, что я вещь.

— Я хотел вернуть долг.

— Ты вернул его моей жизнью.

Он достал из кармана ключи от моей квартиры и положил на стол.

— Там всё ещё твои вещи.

— Оставь себе квартиру.

— Но это твой дом.

Я посмотрела на Грэма. Он не вмешивался. В этом и была его последняя честность: он оставлял решение мне.

— Я заберу только коробку Матео, — сказала я. — Остальное продай и отдай Томасу на лечение.

Томас поднял брови.

— Я предпочёл бы деньги.

— Именно это я и сказала.

Матео тихо рассмеялся. Смех был хриплым, но настоящим.

Грэм подошёл ко мне, снял с пальца старое серебряное кольцо и положил рядом с ключом.

— Я не буду требовать, чтобы этот брак продолжался.

— А если я останусь?

Он посмотрел на Матео, на Элизу, на журнал, испачканный копотью.

— Тогда не как плата за долг.

— И не как пленница.

— И не как тайна.

Я взяла кольцо, но не надела его.

— Завтра мы поедем в клинику. Ты расскажешь мне всё, что скрывал.

— Всё.

— А потом я решу, кем ты мне будешь.

— Согласен.

Матео коснулся моего плеча.

— Лу, ты всё ещё хранишь мой старый жетон?

— В коробке с печеньем.

— Я знал, что ты не выбросишь.

— Я выбрасываю только ложь.

За стенами Айронвуда люди забирали документы, Крейн ждал, пока его тайна покинет дом вместе с журналом, а Роберт впервые держал в руках ключи, которые уже ничего ему не возвращали.

Я подошла к Матео и вложила его медицинский жетон в ладонь.

Он сжал пальцы.

А Грэм, стоя у стола, впервые не смотрел на меня как на спасённую женщину.

Он смотрел как на ту, кто сама выбрала, куда идти.

— Лу, — позвал Матео, показывая на браслет из жёлтых бусин. — Он всё ещё твой.

Я застегнула браслет на его запястье и ответила:

— Нет. Теперь он наш.

Оцените статью