ЧАСТЬ 4
Он узнает, подумал я, и Уолтер потеряет не только дом.
— Сколько? — спросил я.
Мириам посмотрела на запись.
— Сто двадцать тысяч долларов.
Карен резко повернулась к отцу.
— Ты взял задаток?
— Это была предварительная договорённость.
— Ты сказал, что покупатель уже согласен на переоформление.
— Я сказал, что всё будет улажено.
Отец стоял возле книжного шкафа, положив ладонь на полированную деревянную полку. Его пальцы дрожали, но голос оставался ровным.
— Покупатель не знал, что дом нельзя продать. Но Уолтер знал.
Нотариус поднялся.
— Я обязан зафиксировать документы и предупредить покупателя. Иначе сделка станет ещё серьёзнее.
— Вы не будете ничего фиксировать! — крикнул Уолтер.
Он схватил журнал из рук Мириам. Несколько страниц вырвались и упали на ковёр.
Карен отшатнулась.
— Папа, остановись.
— Ты тоже будешь меня учить? После всего, что я сделал для этой семьи?
— Ты сделал это не для семьи, — ответила она. — Ты хотел купить дом за чужие деньги.
Уолтер замер, сжимая журнал.
Я никогда не видел, чтобы Карен говорила с ним таким голосом. Не громко. Не истерично. Так говорят, когда наконец понимают, что всю жизнь защищали человека, который прятался за ними.
— Ты обещал, что дом станет нашим, — сказала она. — Ты обещал, что мы устроим здесь гостевой этаж для моих родителей.
— А ты обещала привести достойных людей за этот стол.
Его взгляд скользнул к отцу.
— Я не думал, что старик начнёт разыгрывать благородство.
Я шагнул вперёд.
— Осторожнее.
Отец поднял руку.
— Не надо, Рик.
Он подошёл к столу и взял медный ключ.
— Я не разыгрываю благородство. Я слишком долго позволял вам думать, что моя помощь ничего не стоит.
В этот момент раздался звонок. На телефоне Мириам высветилось имя покупателя.
Она включила громкую связь.
— Мириам, мне только что сообщили, что продавец не имеет права подписывать договор. Если это правда, я требую вернуть задаток сегодня. Иначе завтра мои люди приедут за имуществом, которое уже оплатили.
Уолтер побледнел.
— У вас нет права…
— Право у меня есть, — перебил голос. — У меня есть копия вашей расписки и банковский перевод. Вы сами прислали мне документы.
Карен посмотрела на отца.
— Ты отправил ему договор?
Уолтер не ответил.
Но ответ был написан на его лице.
Покупатель оказался не случайным человеком. Это был владелец компании, которая скупала старые дома под дорогие квартиры. Уолтер хотел получить деньги, вернуть только часть долга и оставить нас с долгами, пока Карен убеждала бы меня съехать.
Я вспомнил её разговоры за последние месяцы.
«Нам нужен дом поменьше».
«Отец говорит, что сейчас подходящий момент».
«Ты всё равно слишком привязан к этому месту».
Я думал, она устала от ремонта.
Она готовила меня к выселению.
— Карен, ты знала о продаже?
Она побледнела.
— Я знала, что отец ищет покупателя. Но не знала о задатке.
— Ты собиралась сказать мне?
Она посмотрела на мой рабочий комбинезон, на грязь под ногтями, на отца, который всё ещё держал ключ.
— Я хотела, чтобы ты согласился сам. Без скандала.
— А если бы я не согласился?
Карен опустила взгляд.
— Тогда мы бы всё равно уехали.
Вот чего она хотела на самом деле. Не красивого праздника. Не одобрения родителей. Ей нужен был дом, который можно было превратить в доказательство: мы поднялись выше прошлого, выше отцовских рабочих рук, выше всего, что напоминало ей о бедности.
Только дом никогда не был её.
Нотариус разложил бумаги на столе.
— Рик, вы можете немедленно зарегистрировать переход права собственности на себя. Ваш отец уже выполнил условие договора.
Я посмотрел на Джека.
— Почему ты не оформил его на меня раньше?
— Потому что хотел, чтобы ты сам понял, что это не подарок. Это место, за которое ты отвечаешь.
— Ты мог рассказать.
— Мог. Но боялся, что ты выберешь спокойствие вместо правды.
Эти слова ударили сильнее, чем поступок Уолтера.
Я действительно много лет выбирал спокойствие. Позволял Карен шутить над отцом. Делал вид, что не замечаю, как её мать отодвигает стул, когда Джек садится рядом. Просил отца «не принимать близко к сердцу» то, что ранило его каждый праздник.
А потом удивлялся, почему он всё чаще оставался дома.
Я подошёл к Карен.
— Ты должна была попросить его уйти не из-за запаха. Ты хотела, чтобы никто не напоминал тебе, кто помог нам получить этот дом.
Она закрыла лицо ладонями.
— Я устала чувствовать себя обязанной.
— Обязанность можно вернуть. Унижение вернуть нельзя.
— Я не думала, что всё зайдёт так далеко.
— Ты позвонила моему отцу и сказала, что он испортит вид за столом.
Карен заплакала, но я не почувствовал облегчения.
Отец тихо сказал:
— Рик, не превращай этот дом в наказание.
Я повернулся к нему.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты не стал таким же человеком, как они. Чтобы не держал Карен здесь только ради того, чтобы она каждый день видела последствия.
Я посмотрел на стены, на фотографии, на праздничные свечи, которые так и не зажгли. Потом снял с крючка запасной ключ и положил его перед Карен.
— До понедельника ты заберёшь свои вещи. Я не буду выставлять тебя ночью и не буду рассказывать всем подробности. Но дом остаётся у меня.
Она взяла ключ, затем остановилась.
— А ты простишь меня?
Я ответил не сразу.
— Я прощу, что ты ошиблась. Но не буду делать вид, что этого не было.
Уолтер попытался вмешаться.
— Карен, мы уходим.
Она посмотрела на него.
— Нет. Я ухожу от тебя.
Он выронил журнал. Бумаги рассыпались по ковру, и среди них виднелась его подпись — жирная, торопливая, поставленная под распиской Джека.
Мать Карен молча сняла с шеи жемчужное ожерелье и положила его на стол.
— Это залог за деньги, которые он взял у твоего отца, — сказала она Джеку.
Отец покачал головой.
— Оставьте себе.
— Нет. Я слишком долго сидела за вашим столом и делала вид, что не понимаю, кто его оплачивает.
Он посмотрел на неё и кивнул.
На следующий день Джек перевёл часть денег из своего фонда обратно Мириам. Она настояла, чтобы остальное пошло на отопление профсоюзного зала. Я подписал документы на дом, но оставил в них отдельный пункт: каждую осень там должен проходить бесплатный ужин для бывших рабочих и их семей.
Карен ушла к сестре. Уолтеру пришлось продать машину и закрыть фирму, чтобы вернуть задаток. Он больше не мог обещать людям дома, которыми не владел. Это было не местью. Просто первая настоящая цена его решений.
Через неделю я приехал к отцу. Он чинил старый обогреватель в подвале и ругался на ржавый болт.
— Тебе нельзя поднимать тяжёлое, — сказал я.
— А тебе нельзя командовать человеком, который старше тебя на двадцать два года.
Я засмеялся и подал ему ключ.
Потом достал из кармана новую табличку для зала. На ней было написано: «Обед Джека Далтона. Для всех, кому однажды сказали, что им здесь не место».
Отец долго смотрел на неё.
— Слишком громко, — сказал он.
— Зато честно.
В тот вечер мы снова накрыли длинный стол. На нём стояла та самая форма с пирогом, которую я забрал из дома. Первый кусок отец отложил для Мириам, второй — для женщины, пришедшей с двумя детьми, а третий поставил передо мной.
— Ешь, Рик, — сказал он. — Пока кто-нибудь не решил, что ты недостаточно нарядный.
Я взял вилку.
А над столом, рядом с расписанием отопления и списком пожертвований, висела медная табличка, блестевшая под лампой: «Здесь место каждому»
Пропустили начало?




