ЧАСТЬ 4
— …и его заявление приняли, — закончила Марина.
Эти слова повисли над столом тяжелее, чем запах гари, въевшийся в жестяную коробку Сергея.
Ноа отступил к стене.
— Он не может меня забрать.
— Может попытаться, — сказала Марина. — Он указал, что ты совершеннолетний опекун для Люси и Илая, а Элла якобы изолирует вас от семьи.
Илай коротко рассмеялся.
— Изолирует? Она заставляет нас ходить в школу, есть суп и звонить тёте Ольге по воскресеньям. Настоящий преступный заговор.
Люси держала край скатерти. Под ногтем у неё застряла крошка хлеба, и она машинально растирала её большим пальцем.
— Если он заберёт Ноа, нас снова разделят? — спросила она.
Я присела рядом.
— Нет.
— Ты не знаешь.
— Знаю, что не отдам вас ему на основании одной бумаги.
Ноа покачал головой.
— Вы не понимаете. Он не хочет меня. Он хочет, чтобы я молчал.
Сергей поставил на стол свой журнал.
— Тогда пусть услышит, как ты говоришь.
Марина объяснила план быстро: не устраивать сцену у двери, не отвечать Виктору в одиночку и передать документы тем, кто мог отменить его заявление. Но главным доказательством оставался не страховой лист. Нужен был человек, который видел Виктора в ночь пожара и был готов повторить это вслух.
— Я поеду с вами, — сказал Сергей.
— Вы можете потерять работу, — предупредила Марина.
— Я уже потерял сон. Работа тут ни при чём.
Виктор всё ещё стоял за дверью.
— Элла! Если вы сейчас не откроете, дети поймут, что вы такая же, как остальные!
Ноа вздрогнул. Я увидела, как привычный страх снова стянул его лицо.
Тогда я открыла дверь, но не полностью. Виктор стоял на крыльце в дорогом пальто, с мокрыми волосами и папкой под мышкой. Рядом была женщина лет пятидесяти — его сестра Нина. Она держала пластиковый пакет с игрушками, будто пришла не за детьми, а на праздник.
— Я их родственник, — сказал Виктор. — А вы для них никто.
— Тогда почему вы исчезли после пожара? — спросила я.
Его взгляд скользнул к Сергею.
— Этот старик ничего не видел.
— Видел, — ответил Сергей.
Виктор побледнел, но тут же усмехнулся.
— Дети сами сказали, что Ноа виноват.
— Потому что вы приказали ему так сказать, — произнесла я.
Он резко повернулся к Ноа.
— Ты обещал молчать.
Всё произошло за одну секунду.
Нина выронила пакет. Пластиковая машинка ударилась о ступеньку. Илай перестал улыбаться, а Люси прижалась ко мне плечом.
— Вот почему он пришёл, — тихо сказал Ноа. — Ему нужен не я. Ему нужна его версия.
Марина включила свет на крыльце и подняла заверенную расписку.
— Виктор Руденко, вы только что подтвердили давление на ребёнка.
— Я ничего не подтверждал!
— Подтвердили, — сказал Сергей. — И я это повторю там, где меня услышат.
Нина смотрела на брата, словно видела его впервые. В её пальцах дрожал пакет.
— Ты сказал, что дети устроили пожар, — прошептала она.
— Не лезь!
— Ты сказал, что спасал их.
— Я и спасал!
— От кого? От себя?
Виктор шагнул к Ноа, но я встала между ними.
— Ещё шаг — и вы уйдёте отсюда не по своей воле.
Он остановился. Не из уважения. Из расчёта. Он понял, что теперь вокруг него слишком много свидетелей.
Марина забрала у него папку. Внутри лежало заявление, где Виктор назвал Ноа агрессивным, Люси эмоционально нестабильной, а Илая склонным к воровству.
Я прочитала последнюю страницу и узнала формулировки из старых отчётов.
— Вы переписали дело под себя, — сказала я.
— Я знаю этих детей лучше вас.
— Нет. Вы знаете, чего они боятся.
На следующий день заявление Виктора приостановили. Сергей дал официальные показания, а нотариально заверенная расписка подтвердила, что пожар был частью его плана получить страховку и заставить мать детей отказаться от них. Страховая компания возобновила расследование. Виктору запретили приближаться к детям, пока разбирались документы и угрозы.
Но самое важное произошло не в кабинете и не на бумаге.
Через три дня Ноа сам достал из рюкзака спрятанные продукты. Не все. Только две пачки крекеров и банку супа.
Он поставил их на кухонный стол.
— Я не знаю, как перестать это делать, — сказал он.
— Не надо прекращать за один день, — ответила я. — Давай просто будем знать, где лежит еда.
Я открыла нижний шкаф и приклеила к дверце белую записку: «Бери, когда нужно. Объяснять не обязан».
Илай прочитал её и добавил снизу: «Но если съешь последний суп, оставь банку. Это вопрос культуры».
Люси засмеялась. Настояще. Так, что у неё выступили слёзы.
Позже Нина пришла одна. Она принесла не игрушки, а копию письма, которое её брат отправил матери детей за неделю до пожара. В нём он требовал подписать отказ от опеки.
— Я нашла его среди старых вещей, — сказала она. — Я не знала, что он сделал. Простите, что поверила ему.
Ноа долго смотрел на письмо.
— Вы можете помочь нам не как его сестра, — сказал он. — А как человек, который видел его настоящим.
Нина кивнула.
— Могу.
Он не обнял её. Не простил мгновенно. Просто записал её номер в телефон и подписал: «Нина, свидетель». Для него это было больше любых красивых слов.
В тот же вечер Люси подошла ко мне с кружкой какао.
— Мам, можно я задам вопрос?
Я присела перед ней.
— Можно.
— Если я иногда буду прятать печенье, ты не отправишь меня обратно?
Я посмотрела на её ладонь. На большом пальце у неё остался след шоколада.
— Нет. Я спрошу, чего ты испугалась.
— А если я не смогу ответить?
— Тогда мы посидим рядом, пока сможешь.
Ноа стоял у холодильника и делал вид, что ищет воду. Илай отвернулся к окну, чтобы никто не заметил его мокрых глаз.
Я достала из ящика новую жестяную коробку, чистую, без обгоревшего края, и положила туда копию письма Виктора, свидетельство Сергея и маленькую записку Люси.
На записке было всего четыре слова: «Мы остаёмся все вместе».
Ноа прочитал её, взял красный браслет со своего запястья и впервые сам протянул мне руку.
— Мам, — сказал он, будто проверял, не сломается ли от этого слово.
Я сжала его пальцы.
А Илай, конечно, тут же приклеил на холодильник новую записку: «Семья собрана. Пожалуйста, не включать пожарную тревогу»
Пропустили начало?




