ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды.
Потом подняла глаза на Данило.
Он стоял у коридора, рядом с вешалкой, где висело его тёмное пальто. В кармане пальто светился экран телефона.
— Ты уже подал заявление? — спросила я.
— Клер, не делай поспешных выводов.
— Марк сказал, что подпись похожа на мою.
— Он не юрист.
— А ты не собственник.
Эта фраза заставила его остановиться.
Патриция медленно села на стул. Бриттани всё ещё держала в руке ключи от кладовой, которые только что сняла с брелока.
— Что ты подписал? — спросила она.
Данило посмотрел на сестру.
— Не вмешивайся.
— Из-за твоих переводов я чуть не потеряла квартиру.
— Я сказал, что всё верну.
— Ты говорил это два года.
Я позвонила Марку.
— Я еду к нотариусу.
— Не приезжай одна, — сказал он. — Я уже вызвал независимого специалиста по подписям. И, Клер, возьми с собой оригинал договора покупки дома.
— Он у меня.
— Хорошо. Ещё кое-что. Сегодня утром к нам приходила женщина по имени Эвелин Рид. Она работала у Данило в мастерской. У неё есть сведения о займе, о котором мы не знали.
Данило резко поднял голову.
— Не разговаривай с ней.
В его голосе было столько страха, что все в комнате это услышали.
— Почему? — спросила я.
— Потому что она лжёт.
— Тогда тебе нечего бояться.
Я взяла с полки папку с документами. Пальцы дрожали, но не от сомнений. Я злилась на себя за то, что три года принимала усталость за семейную жизнь, а чужие просьбы — за любовь.
У двери Патриция тихо сказала:
— Я не знала про подделку.
Я посмотрела на неё.
— Но знали про деньги.
Она сжала губы.
— Данило сказал, что дом всё равно останется ему.
— Почему?
— Потому что ты никогда не уходишь. Ты всегда возвращалась после ссор.
Это было больнее неожиданного признания. Не потому, что она ошибалась, а потому, что долгое время я сама давала ей основания так думать.
Нотариальная контора находилась в старом кирпичном здании на улице Ривер-стрит. Мы приехали туда в шесть сорок. Я вошла первой, Марк — следом. Данило приехал через несколько минут, а с ним Патриция и Бриттани.
За столом сидела нотариус Линда Чен. Перед ней лежал лист с моей фамилией.
— Документ подан сегодня в одиннадцать двадцать, — сказала она. — Заявитель утверждает, что вы передаёте дом семейному фонду.
— Я ничего не передавала.
— Мы тоже так решили, поэтому приостановили оформление.
Данило шагнул вперёд.
— Это недоразумение. Клер подписывала бумаги дома.
— При ком? — спросила Линда.
Он запнулся.
Марк разложил на столе оригиналы.
— Вот её настоящая подпись. Здесь, здесь и здесь. Сравните наклон последней буквы.
Линда достала увеличительное стекло.
Бриттани наклонилась к столу.
— Данило, где ты взял подпись?
Он резко повернулся к ней.
— Я не обязан тебе отвечать.
— Обязан. Ты использовал моё имя, чтобы получить деньги, и её имя, чтобы получить дом.
Патриция закрыла лицо ладонями.
— Сынок, скажи, что это не так.
Данило смотрел на документ. Потом вдруг рассмеялся — коротко, сухо, без радости.
— Вы все хотите сделать меня чудовищем? А кто должен был всё это удержать? Клер хотела продать мастерскую. Бриттани требовала деньги. Мама не могла платить за лечение. Я один тащил семью.
— За мой счёт, — сказала я.
— Ты была частью семьи!
— А почему тогда ты прятал от меня счета?
Он не ответил.
В дверях появилась Эвелин Рид. Невысокая женщина в зелёном шарфе держала тонкую папку.
— Потому что он не тащил семью, — сказала она. — Он проигрывал деньги.
Данило словно получил удар.
— Уходи.
— Я не уйду, пока Клер не узнает всё.
Эвелин положила на стол расписку. На ней стояла подпись Данило и дата двухлетней давности.
— Он занял деньги у поставщиков, чтобы покрыть долги от ставок. Потом оформил мастерскую на Бриттани и начал брать средства из общего счёта. Когда кредиторы пришли в мастерскую, он сказал, что дом можно будет продать.
Я почувствовала, как пол под ногами стал ненадёжным.
— Ты собирался продать мой дом?
— Я собирался всё исправить.
— Подделав мою подпись?
Эвелин достала ещё один лист.
— Это не всё. Вчера Данило принёс мне чистый бланк с вашей подписью. Он просил поставить дату задним числом. Я отказалась.
Марк тихо выругался.
Линда немедленно убрала документ в отдельную папку.
— Оформление приостанавливается. Поддельная подпись будет передана специалисту для проверки.
Я смотрела на Данило и ждала, что он снова станет оправдываться. Но он вдруг повернулся к Бриттани.
— Продай свою долю мастерской. Верни кредиторам деньги.
Она отступила.
— Ты сам всё оформил.
— Ты была частью этого.
— Я подписала, потому что доверяла тебе!
Патриция встала.
— Данило, мы должны уйти.
— Куда? — спросила я.
Она посмотрела на меня, и в её лице впервые не было приказа.
— Я могу пожить у сестры.
— Это ваше решение.
Я не стала удерживать её и не стала обещать помощь. Но передала Патриции адрес клиники, где можно было получить льготное лечение. Это был единственный долг, который я решила закрыть сама, не возвращая ей право распоряжаться моей жизнью.
Бриттани отдала мне ключи от кладовой.
— Я верну деньги, — сказала она.
— Не мне. Сначала тем, кому ты должна.
Она кивнула.
Данило остался у стола один. Его лицо осунулось.
— Клер, я правда любил тебя.
— Возможно.
— И ты просто уйдёшь?
— Нет. Я останусь в доме, который купила. Ты уйдёшь из него.
Он сжал руки.
— Ты разрушила мою семью.
Я посмотрела на Эвелин, на расписку, на лист с поддельной подписью.
— Нет. Я перестала оплачивать вашу ложь.
Через два дня Данило забрал вещи. Не все: часть оборудования мастерской пришлось продать, чтобы покрыть его долги. Бриттани действительно вернула деньги кредиторам и начала работать по вечерам, чтобы закрыть оставшуюся сумму. Патриция уехала к сестре, а её ключ я передала ей только после того, как она подписала расписку за свои вещи и лечение.
Семейный ужин так и не состоялся.
Я не готовила новый.
Зато через неделю пригласила Эвелин на обед. Она принесла ту самую расписку, уже перечёркнутую после выплаты первого долга, и попросила попробовать моё мясо. Я достала из духовки небольшую форму рёбер и поставила её на стол.
— Всего полтора килограмма, — сказала я.
Эвелин улыбнулась.
— Этого хватит двоим.
Я сняла с ручки духовки старую клетчатую прихватку с вышитой буквой «К». На ткани осталось тёмное пятно от того вечера. Я не стала его отстирывать.
Эвелин подняла вилку.
— За что мы пьём?
Я посмотрела на единственную форму мяса, которую приготовила без страха, что её унесут.
— За еду, которую наконец-то не нужно заслуживать.
И впервые за долгое время мы ели медленно, пока на столе не осталась только чистая кость.
Пропустили начало?




