ЧАСТЬ 4
Я прижал телефон к уху.
— Кто вы?
В ответ послышался женский голос, сорванный страхом.
— Меня зовут Элейн Прайс. Я была бухгалтером фонда университета. Список находится не в архиве. Его уже выносят.
— Кто выносит?
— Человек, которому вы доверяете.
Связь оборвалась.
Я медленно опустил телефон.
Ректор Брейди сидел, вцепившись в ручку трости. Келлер держал папку у груди. Натан стоял рядом с Лили, белый как больничная простыня.
А Рут Хейл исчезла.
На стуле остался только её смятый чек.
— Где Рут? — спросил я.
Никто не ответил.
Я выбежал в коридор. У лифта мигала красная лампочка, а на полу лежала металлическая пряжка от формы уборщицы.
Лифт спускался.
Я нажал кнопку лестницы и побежал вниз.
Колени после старой травмы горели, но я не остановился. На первом этаже пахло хлоркой и мокрой резиной. Через стеклянные двери я увидел Рут — она переходила парковку, прижимая к груди чёрную папку.
Рядом с ней шёл тот самый охранник с порезом под глазом.
— Рут! — крикнул я.
Охранник обернулся.
Он не побежал. Просто достал из кармана ключ-карту.
Я успел добежать до них у служебного входа.
— Отдайте папку.
— Я не могу, — сказала Рут.
— Можете.
— Если я отдам её вам, мой сын умрёт.
— Кто вам это сказал?
Охранник усмехнулся.
— Вы слишком поздно поняли, мистер Мерсер. Здесь никто не действует один.
В его руке блеснуло что-то острое.
Я ударил его по запястью. Ключ-карта отлетела на бетон, а он врезался плечом в стену. Папка раскрылась. Бумаги разлетелись по мокрой площадке.
На первой странице я увидел знакомую фамилию.
Мерсер.
Я перестал чувствовать холод.
Рядом с фамилией стояла дата двадцатилетней давности и сумма ежемесячного перевода.
Получатель: Томас Мерсер.
Мой младший брат.
Тот, кого все считали погибшим в Афганистане.
— Это невозможно, — сказал я.
Рут подняла лист.
— Он не погиб. Он работал на спортивный фонд под другим именем. Когда началась проверка, именно он предложил ректорам старую схему: платить студентам, списывать препараты и запугивать свидетелей.
У меня подкосились ноги.
Мой брат Томас действительно числился погибшим. Я сам получил уведомление, сам стоял у закрытого гроба, сам годами носил его жетон в ящике письменного стола.
— Почему Лили знала? — спросил я.
Рут посмотрела на больницу.
— Она нашла его подпись в старом отчёте. Потом нашла фотографию. Томас приходил в университет под именем Теренс Марш.
Охранник бросился к папке. Я толкнул его обратно, но он ударил меня в бок. Воздух вышибло из лёгких.
— Вы не понимаете, — процедил он. — Томас сказал, что девочка должна замолчать. Он не хотел её убивать.
Я поднялся, держась за стену.
— Тогда почему она лежит с переломанной челюстью?
— Потому что один из игроков сорвался.
— А вы помогли это скрыть.
Охранник отвернулся.
Рут вдруг достала из кармана крошечный ключ.
— Я не бухгалтер. Я мать Натана. Я устроилась в университет, чтобы найти доказательства после того, как моего сына заставили подписать ложное признание. Лили первой поверила мне.
Вот чего я не ожидал.
Не случайной свидетельницы. Не испуганной уборщицы. Женщины, которая всё это время рисковала ради собственного ребёнка и чужой девочки.
В больнице сработала пожарная сигнализация. Кто-то запер двери архива, и дым пополз по лестнице.
— Они уничтожают остальные бумаги, — сказала Рут.
Мы вернулись наверх. В коридоре ректор Брейди стоял у окна, а Келлер держал зажигалку.
— Где список? — спросил я.
— Уже поздно, — ответил Келлер.
Натан бросился к нему, но Брейди ударил его тростью. Парень упал на колени.
Лили, несмотря на боль, выдернула иглу из руки.
— Не трогайте его.
Голос у неё был слабым, но слова прозвучали так ясно, что все остановились.
Она показала на Брейди.
— Вы не хотели сохранить университет. Вы хотели сохранить деньги. Но деньги переводил не Томас.
Ректор побледнел.
— Что ты сказала?
Лили указала на папку.
— Номер счёта принадлежит вашему сыну. Томас только подписывал бумаги. Деньги уходили вашей семье.
Келлер медленно повернулся к Брейди.
— Вы говорили, что это фонд игроков.
— Замолчи.
— Вы обещали, что всё будет списано на Томаса.
Ректор поднял трость.
— Я сказал, замолчи!
И этим выдал себя.
Не признанием. Хуже.
Он назвал имя Томаса так, будто тот был живым сообщником, а не погибшим человеком.
В дверях появилась Элейн Прайс. В руках она держала пачку копий.
— Я отправила оригиналы журналистке ещё до того, как позвонила вам, — сказала она. — И копию в комиссию по аккредитации.
Ректор сел на пол.
Келлер опустил зажигалку.
Охранник, которого удерживал прибывший наряд, закрыл лицо ладонями.
Я не стал смотреть на них.
Я смотрел на Лили.
— Ты знала про Томаса и молчала от меня?
Она кивнула, и по её щеке скатилась слеза.
— Я боялась, что ты снова потеряешь брата. И что он найдёт способ забрать тебя у меня.
Я взял её за руку, стараясь не задеть иглу.
— Он уже забрал слишком много.
— Папа, я не закончила.
Она попросила блокнот. Ей было трудно держать ручку, но она написала: «Он жив. Он в кампусе».
В этот момент снизу хлопнула дверь.
Я бросился к лестнице и увидел мужчину в мокром пальто. Он стоял у выхода, держа старый армейский жетон.
У меня перехватило дыхание.
— Томас?
Он поднял лицо.
Серые глаза. Шрам над бровью. Та же привычка слегка наклонять голову, когда он лжёт.
— Дэниел, — произнёс он. — Я хотел поговорить до того, как ты всё разрушишь.
— Ты разрушил мою дочь.
— Я приказал их напугать.
— Ты приказал им сломать ей лицо.
— Я не знал, что они зайдут так далеко.
— Но знал, что они пойдут.
Томас посмотрел на жетон в моей руке.
— Ты всегда был хорошим солдатом. Всегда верил, что приказ освобождает от вины.
Я подошёл ближе.
— А ты всегда прятался за теми, кто верил тебе.
Он опустил глаза на больничный этаж.
— Я могу исчезнуть. Тебя оставят в покое. Лили получит лечение. Деньги есть.
— Ты всё ещё думаешь, что это сделка?
— Я твой брат.
— Нет. Мой брат погиб двадцать лет назад. А ты выбрал остаться тем, кто продаёт чужое молчание.
Томас сжал жетон. На ладони выступила кровь.
Сверху донёсся голос Лили:
— Папа, не дай ему уйти.
Я не стал бросаться на Томаса. Не стал бить его, хотя всё во мне требовало именно этого.
Я просто указал на лестницу.
— Поднимайся. Посмотри ей в лицо.
Он долго не двигался.
Потом поднялся.
Лили ждала его на больничной кровати. Бинты скрывали половину лица, но один открытый глаз смотрел прямо на него.
— Вы помните меня? — спросила она.
— Да.
— Тогда скажите, кто приказал.
Томас посмотрел на Брейди, на Келлера, на бумаги, покрытые мокрыми следами.
— Я.
Лили закрыла глаза.
Не от победы. От боли.
— Теперь пусть это услышат все.
Элейн передала копии журналистке. Университет лишился аккредитации, спортивную программу закрыли, а счета фонда заморозили. Брейди признал махинации, Келлер заключил соглашение и назвал имена игроков. Охранник показал место, где хранились формы и записи выплат. Томас не исчез и не попросил прощения. Он подписал показания, передал доступ к счетам и каждый день приходил на лечение Лили, хотя она долго не позволяла ему входить.
Рут получила защиту для сына. Натан вернулся к учёбе после того, как университет оплатил его лечение и отменил долг. А Лили пришлось заново учиться говорить, жевать и улыбаться.
Через несколько недель она попросила меня принести из дома старый ящик.
Внутри лежал армейский жетон Томаса, который я хранил все эти годы.
Лили взяла его двумя пальцами и положила рядом с латунным жетоном номер семь.
— Этот больше не твой, — сказала она Томасу.
Он кивнул.
— Знаю.
— А этот оставь себе, папа.
Она пододвинула ко мне латунный жетон.
— Почему?
Лили с трудом улыбнулась.
— Потому что именно с него всё началось. И потому что ты всё-таки нашёл меня.
Я хотел ответить, но она подняла руку.
— Только не звони каждые двенадцать минут.
Я посмотрел на неё.
— Двадцать четыре часа — это не двенадцать минут.
Её улыбка была кривой, болезненной и настоящей.
А на больничном столике два жетона лежали рядом: один — от человека, который спрятал правду, другой — от места, где Лили заставила её прозвучать.