ЧАСТЬ 4
Я не успела спросить, что было на главном листе: связь оборвалась.
В конторе все смотрели на меня.
Андрей — испуганно.
Иван Петрович — так, будто получил удар не по сыну, а по собственной фамилии.
— Кто это? — спросил Андрей.
— Человек, который искал мою мать.
— Ты не поедешь к нему одна.
— После сегодняшнего разговора я вообще не хочу ехать с тобой.
Я взяла со стола свою тетрадь. Медная булавка в форме колоска зацепилась за край страницы и оторвалась. Маленький металл упал на пол и звякнул.
Этот звук почему-то вернул мне дыхание.
— Галина Степановна, вы сможете показать, где нашли ключ?
— Смогу.
— Павел Андреевич, — обратилась я к механику, стоявшему у стены, — вы говорили, что видели машину возле склада?
Он вздрогнул.
— Я ничего не говорил.
— Говорили мне в понедельник, когда чинили насос.
Павел потёр ладонью подбородок.
— Видел. Чёрный фургон. Без номера на задней двери.
Андрей бросил на него взгляд.
— Ты тоже решил стать героем?
— Нет, — ответил механик. — Просто я устал чинить то, что ты ломал.
Иван Петрович резко поднял папку.
— Все остаются здесь. Павел, веди нас к складу.
— А вы? — спросила я.
— Я поеду с тобой в детский дом.
Андрей шагнул к отцу.
— Ты не понимаешь. Если я не верну деньги сегодня, они придут за мной.
— Они уже пришли, — сказал Иван Петрович. — Только ты решил спрятаться за женщиной, которой и так досталось больше, чем тебе.
Мы вышли из конторы в четыре часа дня. Возле старого склада стоял тот самый чёрный фургон. Дверь была заперта, но замок оказался сорван. Внутри лежали мешки с кормом, два ящика с пломбами и папка из плотной коричневой бумаги.
Андрей рванулся к ней.
Я успела схватить папку первой.
— Отдай, Настя!
— Почему?
— Потому что там ничего не изменит!
Он выхватил нож и перерезал верёвку на папке. Иван Петрович схватил его за запястье.
— Убери нож.
— Отпусти!
— Ты уже достаточно сделал.
В папке оказался договор на продажу стада и расписка из игорного дома. Но под ними лежал лист, которого Андрей боялся больше всего: старое заявление из детского дома, написанное рукой моей воспитательницы. В нём было указано, что моя мать, Елена Коваленко, перед смертью оставила мне долю в доме и небольшую сумму на сберегательном счёте. Деньги должны были выдать мне после совершеннолетия.
— Откуда ты это взял? — спросила я.
Андрей смотрел на бумагу, будто она могла его уничтожить.
— Я нашёл адрес в твоих документах. Хотел узнать, есть ли у тебя хоть что-нибудь. Потом тот человек сказал, что счёт существует. Я думал, ты подпишешь доверенность.
— Поэтому ты ухаживал за мной?
— Сначала — да.
Ответ прозвучал тихо, но каждый его слог впился в меня.
Иван Петрович отпустил его руку.
— А потом?
Андрей посмотрел на меня.
— Потом я понял, что люблю тебя. Но уже не мог остановиться.
Мне хотелось ударить его. Хотелось поверить. Оба желания оказались одинаково сильными.
— Любовь не просит человека стать преступником вместо тебя, — сказала я.
— Я всё исправлю.
— Нет. Ты сначала скажешь, кому должен и где деньги фермы.
Он назвал склад в соседнем районе. Там нашли часть похищенных средств и поддельные печати. Дело передали следствию, но я не поехала ни в один кабинет. Моё объяснение записали на ферме, при Галине и Павле. Я не позволила превратить себя в молчаливую подпись.
Через неделю Иван Петрович собрал работников у коровника. Он держал в руках новую ведомость, составленную уже без единой ошибки.
— Настя, — сказал он, — я предлагаю тебе место помощника бухгалтера. Ты видишь цифры лучше тех, кто родился с печатью в кармане.
— А если я откажусь?
— Тогда всё равно получишь комнату и расчёт. Ты заработала право выбирать.
Я посмотрела на ферму. На мокрые вёдра. На белую полоску молока на рукаве. На медную булавку, которую Галина прикрепила обратно к моей кофте.
— Я останусь, — сказала я. — Но не ради Андрея.
— Я знаю.
Андрей уехал из села в тот же вечер, когда забрал вещи. Он остановился у ворот, но не подошёл. В руке у него была пустая папка.
— Настя, — крикнул он. — Я правда любил тебя.
Я не ответила.
Не потому, что ничего не чувствовала.
Потому что теперь знала цену словам, которые произносят после того, как тебя уже попытались продать вместе с чужими долгами.
В сентябре в конторе появился тот незнакомый мужчина. Его звали Михаил Коваленко. Он был двоюродным братом моей матери и привёз нотариально заверенные документы. Дом оказался маленьким, деревянным, в двадцати километрах от села. Деньги на счёте были небольшими, но настоящими.
— Твоя мать не бросила тебя, — сказал Михаил. — Она болела и думала, что сестра заберёт тебя временно. Потом всё пошло не так.
Я держала бумаги обеими руками.
— Почему никто не искал меня раньше?
— Искали. Но детский дом переезжал, фамилию в архиве записали с ошибкой.
Я не стала спрашивать, почему судьба так долго молчала. Она и раньше не отличалась вежливостью.
Деньги я потратила не на дом. Вместе с Иваном Петровичем мы купили новый охладитель для молока и отремонтировали комнату при ферме. Там поставили стол, шкаф с ведомостями и металлический ящик для печатей.
На двери появилась табличка: «Учёт и расчёты. А. Коваленко».
Иван Петрович однажды остановился у неё и сказал:
— Фамилия твоя, а почерк уже наш.
— Не привыкайте, — ответила я. — Я ещё могу вас удивить.
Он усмехнулся.
— Вот теперь я верю, что ты здесь своя.
В конце октября мне пришло письмо от Андрея. В нём не было просьб о встрече и обещаний всё начать сначала. Он написал, что вернул деньги, назвал имена тех, кто втянул его в долги, и согласился работать там, где его никто не знает. Я прочитала письмо один раз и положила в металлический ящик вместе с поддельной ведомостью.
Не как память.
Как доказательство того, кем я была до того дня и кем отказалась оставаться.
А вечером Галина принесла мне свежую ведомость. На последней странице вместо моей подписи стояла новая строка: «Приняла Анастасия Коваленко».
Я взяла ручку, посмотрела на ровные цифры и поставила подпись там, где её больше никто не мог украсть.
Молоко в коровнике мерно ударяло о стенки бидонов, а медный колосок на моей груди звенел в такт каждому удару.
Пропустили начало?