ЧАСТЬ 4
Мэтью удержал меня за локоть, а Натан медленно поднял голову.
— Кто? — спросил он.
Из динамика телефона донёсся голос Джулиана:
— Секретарь фонда. Томас Рид. Он заперся в архивной комнате и утверждает, что у него есть доказательство против самого Натана.
Эдвард выпрямился.
— Вот видите? Всё это ловушка.
Он говорил громко, почти с облегчением. Ему был нужен любой шанс превратить мою боль в сомнение.
Натан не ответил. Только посмотрел на меня.
— Ты можешь не идти дальше.
— Я шла сюда семь лет, папа. Просто не знала, что поднимаюсь.
Лестница казалась бесконечной. Каждая ступень отзывалась в груди огнём. Мэтью подставлял плечо, Роза шла позади с аптечкой, а Эдвард двигался первым, стараясь сохранить вид хозяина дома.
Лорен осталась у подвала.
— Я не пойду, — сказала она.
Эдвард резко обернулся.
— Ты пойдёшь со мной.
— Ты уже использовал меня.
— Я дал тебе всё.
— Нет. Ты дал мне чужую жизнь и сказал, что это любовь.
Она сняла с пальца массивный перстень и бросила его на пол. Камень ударился о плитку и раскололся.
В главном зале горели все лампы. За длинным столом сидели трое членов попечительского совета фонда и нотариус Мартин Коул. На стене висел портрет моего отца в форме спасательной службы. У его груди была такая же серебряная медаль, какую я сжимала в ладони в день восемнадцатилетия.
Томас Рид стоял у шкафа с архивами. Он был худым мужчиной с вечно влажными глазами и чернильным пятном на большом пальце.
— Я не подписывал поддельный документ, — сказал он. — Я только заверял страницы, которые принёс Эдвард.
— Ты поставил печать, — ответил Натан.
— Под угрозой.
Эдвард засмеялся.
— Все здесь внезапно стали невиновными. Какая удобная семья.
Нотариус разложил перед собой бумаги.
— Господин Вэнс, вы лично явились ко мне четырнадцатого марта. Вы принесли доверенность, согласно которой Валерия якобы отказалась от управления фондом.
— Она сама её подписала.
— Нет, — сказал Мартин. — Подпись была скопирована с заявления о браке. Но вы допустили ошибку.
Он подвинул лист ко мне.
— На поддельной подписи есть след от старого ожога на указательном пальце. У вашей жены такого ожога нет. Он есть у человека, который держал её руку, пока подпись выводили.
Я посмотрела на Эдварда.
Он не отвёл глаз.
— Ты заставил меня подписать это в больнице, — сказала я.
— Ты была без сознания.
— Значит, ты признаёшь, что бумаги появились после моего ранения?
Он понял, что сказал, но уже не мог забрать слова.
Лорен прикрыла лицо ладонями.
— Эдвард, остановись.
— Ты тоже хочешь обвинить меня?
— Я видела, как ты спрятал папку в сейфе. Я думала, там деньги.
— Где ключ?
— В кармане твоего халата.
Мэтью без приказа подошёл к Эдварду и вынул из его кармана маленький ключ с красной пластиковой биркой. Раньше я считала эту бирку меткой от винного погреба. Оказалось, она открывала сейф в кабинете.
В комнате повисло тяжёлое молчание.
Натан опустил ладонь на стол.
— Эдвард, ты хотел не моих денег.
— Замолчите.
— Ты хотел сам фонд. Потому что он должен был купить тебе место в совете округа. Ты собирался продать землю под медицинский центр и объявить себя человеком, который спас благотворительность от моей «неспособной» дочери.
Эдвард побледнел.
— Я собирался сделать фонд прибыльным.
— За счёт детей, которым мы обещали лечение? — спросила я.
— Ты понятия не имеешь, сколько стоит содержать эту систему.
— Я знаю. Я каждый год подписывала отчёты, которые ты прятал от совета.
Натан посмотрел на меня с болью.
— Ты знала?
— Знала, что цифры не сходятся. Не знала, почему ты оставил меня одну.
Он тяжело опустился на стул.
— Я не погиб. После катастрофы меня вывезли в закрытый реабилитационный центр. Я хотел вернуться, но врачи сказали, что попытка похищения была связана с фондом. Я боялся, что тот, кто добрался до меня, доберётся и до тебя. Поэтому позволил всем считать меня мёртвым.
— И позволил Эдварду стать моей семьёй.
— Это была моя самая страшная ошибка.
Я хотела ударить его. Хотела сказать, что никакая осторожность не оправдывает семнадцать лет одиночества. Но передо мной стоял не легендарный спасатель с портрета, а старик, который опоздал к собственной дочери и знал об этом.
— Ты не спас меня молчанием, папа.
Натан кивнул.
— Знаю.
Он вынул из папки последний лист.
— Поэтому фонд будет управляться не мной. И не тобой, Валерия, если ты не захочешь. Я передаю контроль врачам и представителям семей, которым он помог.
Эдвард резко встал.
— Вы не можете просто забрать у меня всё!
— Можем, — сказал Мартин Коул. — Потому что тебе никогда ничего не принадлежало.
Эдвард схватил тяжёлую бронзовую статуэтку с края стола. Мэтью шагнул между нами.
— Поставьте её.
— Отойдите!
Лорен внезапно бросилась к сейфу.
— Я покажу, где папка!
Она открыла кабинет и вернулась с пачкой документов. Среди них лежала записка, написанная её рукой: «После подписи Валерии перевести землю на компанию Эдварда».
Лорен положила её передо мной.
— Я не знала, что он поднимет на тебя руку.
— Но знала, что он крадёт моё имя.
Она заплакала.
— Да.
Я не стала её утешать. Но и не отвернулась. Её признание было первым поступком, который она совершила не ради обещанного дома.
Нотариус позвонил в медицинскую службу фонда. Через двадцать минут меня уже везли в клинику, которую сам Эдвард собирался продать. Врачи подтвердили переломы и внутреннее кровотечение. Операция длилась четыре часа.
Эдвард не уехал из поместья. Он остался сидеть в пустой столовой, среди нетронутых тарелок и засохшего соуса. Его счета заморозили по решению совета, а право распоряжаться фондом исчезло вместе с поддельной доверенностью. Он потерял не только деньги. Он потерял возможность назвать себя человеком, который построил чужое дело.
Лорен дала показания совету и уехала из города. Не к морю. Она устроилась помощницей в приюте для женщин, где никто не знал её прежнего имени. Это не искупило её поступок, но стало первым выбором, который она сделала без Эдварда.
Мэтью сохранил работу, хотя отказался от должности начальника охраны. Он стал руководить службой безопасности клиники и настоял, чтобы в каждом доме фонда появился независимый телефон для экстренной помощи.
Роза получила деньги на лечение сына. Она вернула их через год — не мне, а в фонд, положив конверт на стол Натана.
— Это не долг, — сказала она. — Это место для тех, кто ещё не успел крикнуть.
Натан приходил ко мне каждый день. Иногда приносил отчёты, иногда молча сидел у кровати. Я не называла это примирением. Примирение не возникает из нескольких визитов.
Однажды он положил на тумбочку серебряную медаль.
— Она снова твоя.
— Нет, — ответила я. — Пусть хранится в клинике.
— Почему?
— Потому что она позвала тебя слишком поздно. В следующий раз пусть зовёт помощь сразу.
Мы поместили медаль в стеклянную рамку у входа в отделение травматологии. Под ней я попросила выгравировать одну строку: «Если дверь заперта, стучите громче».
В день выписки я не вернулась в главный дом. Я приехала в фонд, где совет ждал моего решения о продаже земли.
— Мы не будем продавать участок, — сказала я. — Там будет отделение для женщин, которым никто не верит.
Мартин Коул поднял глаза.
— А кто его возглавит?
Я посмотрела на Розу. Потом на Мэтью.
— Мы все. По очереди.
За стеклом у входа серебряная медаль поймала солнечный луч. На её поверхности осталась тонкая царапина, появившаяся в руке Мэтью, когда он выносил её из подвала.
Я провела пальцем по царапине и услышала, как из коридора донёсся первый звонок нового экстренного телефона.
Роза подняла трубку.
— Клиника Стерлинг. Мы вас слышим.
И серебро под стеклом вспыхнуло, будто кто-то наконец ответил.
Пропустили начало?
