ЧАСТЬ 4
…Я сорвалась с места раньше, чем успела спросить, кто именно звонил.
В машине скорой помощи Андрей сидел рядом со мной, сжимая телефон так, что побелели костяшки.
— Это Софийка? — спросил он.
— Нет. Она в палате, под наблюдением.
— Тогда кто там?
Я не знала.
Через семь минут мы подъехали к дому Кравченко. У калитки стояла соседка Мария Петровна, в руках у неё дрожал связанный клетчатый платок.
— Там кошка, — выдохнула она. — Наталья заперла её в детской. Я услышала мяуканье и позвонила в больницу.
Андрей побежал внутрь.
Я следовала за ним по коридору, где на стенах ещё пахло свежим клеем. Единороги на новых обоях улыбались радужными глазами. На полу лежали коробки с игрушками, а возле лестницы стоял закрытый пластиковый контейнер.
Андрей дёрнул ручку детской.
— Ключ у Натальи, — сказала Мария Петровна. — Она утром сама заперла дверь.
Он ударил плечом по замку. Дерево треснуло. Из-за двери раздалось испуганное мяуканье.
— Отойдите, — сказала я.
Со второго удара замок поддался.
Кошка выскочила в коридор и забилась под шкаф. На подоконнике стояла миска с водой, а рядом лежала раскрытая коробка с детскими каплями.
Андрей застыл.
— Она оставила это здесь.
Я надела перчатки и осторожно подняла коробку. Под ней лежал лист бумаги — черновик доверенности. В документе Наталья получала право распоряжаться домом, счетами Андрея и всеми решениями, связанными с Софийкой.
Но подпись Андрея внизу уже стояла.
Он опустился на край кровати.
— Я подписал это вчера.
— Почему документ лежал здесь?
— Наталья сказала, что нотариус заберёт утром. Я даже не прочитал последнюю страницу.
Я перевернула лист. На обороте была приписка от руки: «После оформления — перевести деньги на счёт». Ниже стоял номер счёта и инициалы, которые не принадлежали Наталье.
Андрей посмотрел на меня.
— Это не её счёт.
В этот момент в дверях появилась Мария Петровна.
— Я знаю эти инициалы, — сказала она. — Их носит её брат Виктор. Он два года назад проиграл деньги и уехал из города.
Поворот оказался страшнее, чем я думала. Наталья не действовала одна.
Мы вернулись в больницу, где Наталью уже удерживали у поста охраны. Она увидела коробку в моих руках и сразу поняла, что произошло.
— Ты была там? — спросила она у Марии Петровны.
— Я живу напротив и вижу больше, чем ты думаешь.
— Ты ничего не понимаешь!
— Я понимаю, что девочка каждый раз после твоих визитов становилась бледнее.
Андрей подошёл к Наталье.
— Где Виктор?
Она отвернулась.
— Он уехал.
— Куда?
— Я не знаю.
Мария Петровна достала из кармана старый кнопочный телефон.
— Знаешь. Вчера он звонил тебе возле моего забора. Я записала номер машины, потому что он спрашивал, когда Софийку выпишут.
Наталья побледнела. Охрана забрала у неё телефон, а специалисты вызвали тех, кто должен был зафиксировать находки и проверить счета. Но Андрей не смотрел ни на коробку, ни на Наталью. Он смотрел на свою дочь через стекло палаты.
Софийка спала, положив ладонь на потрёпанного жирафа.
— Она спрашивала, почему я ей не верил, — сказал он.
— Она спрашивала, почему вы не замечали? — уточнила я.
— Нет. Почему я не верил ей, когда она говорила, что Наталья плохая.
Я не нашла простого ответа.
Вечером Вера Лисенко приехала в больницу лично. Она принесла папку из аптеки и положила её перед специалистами.
— Я боялась, — призналась она. — Но когда увидела вторую коробку, поняла: если промолчу, ребёнок может не пережить ночь.
В папке были записи о выдаче реагентов, служебный журнал и копия расписки Виктора. Он получил от Натальи деньги за доступ к складу. Главная строка была подчёркнута дважды: «Сделать так, чтобы отец подписал документы до ухудшения состояния девочки».
Андрей прочитал её стоя.
Потом сел.
Наталья плакала в коридоре, но я не подошла к ней. Не из жестокости. Просто между её слезами и Софийкиной болью была слишком большая пропасть.
На следующий день врачи подтвердили: опасное вещество не успело разрушить организм полностью. Софийке предстояло долгое лечение, но она поправлялась. Её волосы перестали выпадать, руки стали теплее, а боль уходила.
Андрей отменил доверенность и передал все документы специалистам. Дом он не продал. Но и возвращаться в детскую сразу не смог: единороги на стенах напоминали ему не о семье, а о том, как легко он позволил чужой заботе заменить собственную внимательность.
Наталью и Виктора нашли по номеру машины у междугороднего вокзала. Наталья пыталась уехать одна, а Виктор уже собирался сесть на автобус. Их остановили не громкие признания и не эффектная сцена, а папка Веры, запись в журнале и подпись, которую они забыли уничтожить.
Перед тем как Наталью увезли для дальнейшего разбирательства, она попросила увидеть Софийку.
Андрей долго молчал, потом спросил меня:
— Ей нужно это услышать?
— Решать вам. Но ребёнок не обязан утешать взрослого, который причинил ему вред.
Он кивнул.
Софийка сама попросила, чтобы Наталья вошла. Девочка сидела на кровати, а плюшевый жираф лежал у неё на коленях.
Наталья остановилась в двух шагах.
— Я хотела, чтобы ты называла меня мамой, — сказала она.
— Мама не делает так, чтобы у ребёнка болел живот.
Наталья закрыла глаза.
— Я думала, если ты станешь слабой, папа останется со мной.
— А если бы я умерла?
Вопрос прозвучал тихо.
Наталья опустилась на стул.
— Я не знаю, что бы делала.
— А я знаю, — сказала Софийка. — Я бы всё равно рассказала докторке.
Наталья заплакала. Андрей стоял у стены, но не подошёл ни к ней, ни к дочери.
Софийка протянула ему жирафа.
— Папа, у него ухо оторвётся совсем.
— Починим, — ответил он.
— Не ты. Докторка сказала, что внизу есть мастерская для игрушек.
Я улыбнулась.
— Там умеют пришивать даже самые упрямые уши.
Софийка посмотрела на меня серьёзно.
— А вазон тоже можно спасти?
Я вспомнила почерневший хлорофитум, каменную землю и крошечные кристаллы возле корней.
— Этот, скорее всего, нет. Но мы посадим новый. Только поливать его будем водой.
— И никто не будет заставлять меня пить то, чего я не хочу?
Андрей опустился перед ней на колени.
— Никто. Если тебе страшно или больно, ты говоришь. А я слушаю.
Софийка положила ладонь ему на щёку.
— Тогда я хочу домой. Но сначала починим жирафа.
Через час в больничной мастерской игольница звякнула о металлический стол. Я держала игрушку, а Софийка выбирала нитку для оторванного уха. Андрей сидел рядом и впервые за всё время не смотрел на телефон.
Он смотрел на пальцы дочери.
Когда шов был готов, Софийка прижала жирафа к груди и сказала:
— Теперь он снова сможет слышать, если я буду говорить правду.
За окном медсестра вынесла почерневший вазон. На его месте поставили маленький горшок с новым ростком, а возле него Софийка оставила записку, написанную крупными неровными буквами:
«Только вода. И никаких секретов».
Пропустили начало?
