ЧАСТЬ 4
— Кому? — спросил я.
Томас прикрыл микрофон телефона ладонью.
— Названа фамилия, но я не хочу говорить её здесь.
— Вы уже сказали достаточно.
— Запись появилась вчера вечером. Кто-то внёс в систему распоряжение о передаче автомобиля после съёмки.
Лидия сжала край папки. На её пальце блестело кольцо с трещиной на камне.
— Я не вносила это распоряжение, — сказала она.
— А кто имел доступ? — спросил я.
— Я, Томас и представитель дилера.
Мара стояла у двери. Она уже не держала папку под мышкой. Теперь та лежала на полу, раскрытая, словно её бросили в спешке.
— Вы думаете, это сделала я? — спросила она.
— Я думаю, что вы слишком хорошо знали, кому должна уйти машина, — ответил я.
Она усмехнулась, но улыбка сразу исчезла.
— Ты ничего не понимаешь, Хадсон. Эта машина была не для меня.
Томас медленно опустил телефон.
— Для кого?
Мара посмотрела на меня.
— Для твоей матери.
Я застыл.
В коридоре гудели прожекторы, кто-то смеялся возле гримёрки, а у меня в голове остался только один звук — щелчок маминой пассажирской двери, которую она каждый раз придерживала рукой.
— Что ты сказала?
— Елена просила меня найти тебе работу. Она знала, что твой автомобиль разваливается. Она сама связалась со мной перед съёмками.
— Мама не говорила мне о тебе.
— Потому что просила не говорить.
Томас нахмурился.
— Это не объясняет поддельный договор.
— Я хотела, чтобы Хадсон получил машину, — сказала Мара. — Но потом узнала, что у него долги за лечение матери. Я решила продать автомобиль, закрыть счета и оставить ему остаток.
— Ты решила за меня, — ответил я.
— Я пыталась помочь.
— Нет. Ты пыталась снова стать человеком, без которого я не справлюсь.
Рут тихо сказала:
— Мара, не переписывай историю. Елена действительно звонила. Но ты не просто хотела оплатить лечение. Ты просила её подписать доверенность на получение приза.
Мара опустила глаза.
— Она была напугана.
— Она была больна, — сказал я.
Именно тогда мне позвонила мама. Я включил громкую связь.
— Хадсон, ты уже получил машину? — спросила она.
— Елена, ты разговаривала с Марой о призе?
На линии зашуршала ткань.
— Да. Она сказала, что у тебя могут отнять автомобиль из-за старых расходов. Я подписала только разрешение узнать условия. Никакой передачи я не подписывала.
Мара закрыла лицо рукой.
— Я хотела, чтобы ты не испугался.
— Ты заставила испугаться всех остальных.
Мама помолчала, затем спросила:
— Хадсон, она правда принесла тот договор?
— Да.
— Тогда открой карман своей театральной маски.
Я машинально коснулся медной булавки на лацкане.
— Что?
— Я положила туда маленькую записку перед твоим отъездом. Ты никогда не проверяешь свои вещи.
Я снял булавку. Сзади, под застёжкой, действительно была сложенная полоска бумаги. На ней маминым почерком стояло: «Не отдавай то, что выиграл сам. Помощь не должна превращаться в поводок».
Я перечитал записку дважды.
Мара смотрела на неё, и на лице у неё появилось не раздражение, а усталость.
— Елена ненавидит меня, — прошептала она.
— Нет, — сказала мама из телефона. — Я благодарна тебе за то, что когда-то привела Хадсона в сериал. Но благодарность не означает, что ты можешь держать его за горло.
Томас подошёл к столу.
— Решение комиссии готово. Поддельная страница исключается. Автомобиль передаётся Хадсону. Распоряжение о предварительной передаче аннулируется.
Лидия выдохнула.
— Но запись в системе кто-то всё-таки сделал, — сказала она.
Рут подняла глаза на Мару.
— Это была не она.
Все повернулись к Лидии.
Она побледнела.
— Я внесла распоряжение, — призналась координатор. — Мара попросила меня поставить машину на удержание, чтобы никто не забрал её до проверки. Я думала, у неё есть законные основания.
— А почему запись выглядела как передача другому человеку? — спросил Томас.
Лидия сжала треснувшее кольцо.
— Потому что я испугалась. Дилер сказал, что если приз оспорят, машину могут забрать обратно. Я указала имя своего брата, чтобы автомобиль временно числился за физическим лицом, а не за спором между агентством и участником.
Томас медленно покачал головой.
— Вы понимаете, что едва не лишили его выигрыша?
— Да.
Я посмотрел на Лидию. Она ожидала гнева.
— Исправьте запись, — сказал я. — И больше никогда не принимайте решения о чужой жизни из страха.
Она кивнула, едва сдерживая слёзы.
Вечером автомобиль вывели к служебному входу. Красная лента всё ещё лежала на капоте, но теперь рядом стояла табличка с моим именем.
Мама приехала на машине соседки. Елена двигалась медленно, прижимая ладонь к боку, а затем увидела пассажирскую дверь нового автомобиля.
— Она действительно закрывается? — спросила мама.
— Проверим.
Я открыл дверь. Она закрылась мягко, без скрипа и без необходимости удерживать её рукой.
Мама села внутрь и провела пальцами по панели.
— Пахнет слишком дорого.
— Значит, будем беречь.
Мара появилась у края стоянки. В руках у неё не было ни папки, ни бумаг.
— Я пришла вернуть деньги, — сказала она.
Я повернулся.
— Какие?
Она достала банковский чек.
— Всё, что агентство удерживало с твоих выплат по изменённым договорам. Рут помогла пересчитать. Там больше, чем я требовала за расходы.
Я не взял чек сразу.
— Зачем ты отдаёшь его?
— Потому что сегодня поняла: я годами называла контроль заботой.
Слова были простыми. Но впервые за весь день Мара не пыталась заставить меня поверить ей.
Я взял чек.
— Деньги пойдут на лечение мамы. Остальное — в фонд помощи актёрам, которых агентства заставляют подписывать непонятные бумаги.
Мара кивнула.
— Ты всё равно оставил мне роль в своей истории.
— Нет. Я оставил тебе возможность самой решить, кем быть дальше.
Она посмотрела на Елену через открытую дверь.
— Можно попрощаться?
Мама не ответила сразу.
Потом сказала:
— Попрощаться можно. Возвращаться за поводком нельзя.
Мара улыбнулась одними губами и подошла к машине.
— Прости меня, Елена.
— Я не могу отменить то, что ты сделала, — ответила мама. — Но можешь перестать делать это с другими.
Мара кивнула и ушла к парковке, где её ждало такси.
Томас передал мне ключи и маленькую коробку с документами.
— На всякий случай, храните их не под кроватью.
— После сегодняшнего дня я буду хранить их в сейфе.
— А медную булавку?
Я посмотрел на театральную маску. На обратной стороне всё ещё держалась мамина записка.
— Её оставлю.
Мама пристегнула ремень и попросила включить обогрев сиденья. Я сел за руль, но не завёл двигатель.
— Что такое? — спросила она.
— Хочу запомнить этот момент.
— Запоминай лучше дорогу. Мне завтра к врачу к девяти.
Я рассмеялся. Она тоже.
На приборной панели загорелись цифры, а в зеркале отразилась красная лента, которую я снял с капота и положил на заднее сиденье. Я повернул ключ, и новый двигатель ответил ровным глубоким гулом.
Мама положила ладонь на дверную ручку.
— Хадсон, — сказала она, — теперь можно ехать.
И дверь закрылась сама.