ЧАСТЬ 4
Мать произнесла это почти беззвучно, но я услышал.
— Какого человека?
Она сжала письмо так, что бумага смялась.
— Нашего семейного врача. Доктора Савина.
В коридоре больницы пахло хлоркой и горячим металлом. За стеклянной дверью медсёстры готовили каталку для Бруно. Луна сидела у моих ног и не сводила глаз с двери.
— Что он сделал? — спросил я.
Мать долго смотрела на меня.
— Он сказал твоему отцу, что моё сердце не выдержит нагрузки. Сказал, что я скоро умру. А потом убедил его уехать, пока он ещё может начать новую жизнь.
— Отец знал, что ты больна?
— Он думал, что оставляет меня ненадолго. Савин сказал ему, что ты справишься, потому что уже взрослый. А потом отец исчез.
— Почему ты не остановила его?
— Потому что в тот день я сама поверила, что умираю.
Мать села рядом со мной. Её колени дрожали, но голос стал спокойнее.
— Вера узнала правду перед смертью. Она нашла мои медицинские документы. У меня была ошибка в заключении. Болезнь серьёзная, но не смертельная. Мне нужна операция, а не прощание. Савин боялся, что признают его ошибку. Он сказал, что отец бросил нас добровольно, чтобы я не искала его.
— А отец где?
Мать посмотрела на закрытые двери операционной.
— Вера нашла его месяц назад. Он живёт в другом городе. После инсульта почти не говорит. Он думает, что я ненавижу его.
Я поднялся.
— Позвони ему.
— Я не знаю, что сказать.
— Скажи правду.
— А если он не захочет услышать?
— Тогда хотя бы услышит твой голос.
Но мать не успела набрать номер. Из операционной выбежала медсестра.
— У Бруно резко упало давление. Нам нужно ваше согласие на переливание.
Мать вскочила.
— Делайте всё необходимое.
— Это может быть опасно для старой собаки.
— Он не один, — сказала мать. — И я тоже.
Медсестра ушла. Луна поднялась и уткнулась мордой в ладонь матери. Та впервые за вечер погладила её — осторожно, двумя пальцами, будто боялась, что собака исчезнет.
— Она похожа на Веру, — прошептала мать.
— Луна?
— Нет. Её упрямство.
Екатерина приехала через час с небольшой сумкой. В ней лежали документы Веры, старый снимок и письмо от отца. Она передала всё матери.
— Вера отправила это мне за неделю до смерти, — объяснила Екатерина. — Просила отдать, когда вы будете вместе с собаками.
Мать не сразу открыла письмо.
— Почему ты не отдала его раньше?
— Вы бы выбросили его. Или сказали бы, что вам ничего не нужно.
Мать горько усмехнулась.
— Вера всегда знала, как со мной разговаривать.
На снимке отец стоял у старого сарая, а рядом с ним были молодые Луна и Бруно. На обороте Вера написала: «Он приходил к ним, когда ещё думал, что Лидия никогда не узнает. Он не хотел оставлять собак. Он хотел вернуться к ней».
Мать уставилась на фотографию.
— Значит, он был у Веры.
— И помогал оплачивать корм, — сказала Екатерина. — Но Савин убедил его, что вы не хотите его видеть.
В этот момент хирург вышел из операционной.
— Бруно жив. Операция прошла успешно, но ближайшие часы решающие.
Мать закрыла глаза и прижала фотографию к груди.
— А ваша операция? — спросил я.
— Через десять минут, — ответила она.
Я взял её за руку.
— Ты не обязана быть сильной одна.
— Я знаю. Просто очень долго не умела иначе.
Перед тем как увезли каталку, мать попросила Екатерину принести Луну к двери. Собака подошла, прижимаясь боком к её ноге.
— Слушай меня, девочка, — сказала мать. — Твой Бруно ждёт. А я вернусь, потому что мы ещё должны кое-что сделать.
В палату Бруно нас пустили рано утром. Он лежал под одеялом, весь в трубках, но дышал ровно. Луна устроилась рядом и положила подбородок на край его матраса.
Мать ещё была в операционной.
Я открыл письмо отца. В нём было всего несколько строк, написанных неровной рукой: «Лидия, я не ушёл от тебя. Я ушёл, потому что мне сказали, что ты больше не хочешь видеть меня живым рядом. Если ошибся, прости. Если нет — я всё равно благодарен тебе за каждый год».
Я прочитал это матери, когда она очнулась вечером.
Она слушала, не перебивая. Потом попросила телефон.
— Позвони ему.
— Сейчас?
— Сейчас.
Отец ответил после шестого гудка. Несколько секунд в трубке слышалось только тяжёлое дыхание.
— Это я, — сказала мать.
На другом конце что-то зашуршало.
— Вера передала мне собак, — продолжила она. — И твоё письмо.
Ответ пришёл не словами. Отец заплакал.
Мать тоже заплакала, но голос её не дрогнул.
— Я не знаю, сколько у нас времени. Но если ты хочешь увидеть Луну и Бруно, приезжай. Не ко мне. К ним.
После звонка она откинулась на подушку.
— Ты его простила? — спросил я.
— Нет. Но я перестала разговаривать с человеком, которого придумала вместо него.
Через три дня Бруно впервые поднялся. Ноги под ним дрожали, и я держал его за ремень. Луна шла рядом, касаясь его плечом. Мать сидела на скамье у реабилитационного кабинета, ещё бледная после операции, но уже спорила с врачом о сроках выписки.
— Вам нельзя таскать тяжёлое, — сказал врач.
— Тогда пусть сын таскает, — ответила она.
— А собак?
Мать посмотрела на Луну и Бруно.
— Собаки остаются со мной.
Отец приехал через неделю. Он был худым, опирался на трость, а в руке держал старую фотографию Веры. Он остановился у ворот клиники, увидев Бруно.
— Он постарел, — прошептал отец.
— Мы все постарели, — сказала мать.
— Я думал, ты меня ненавидишь.
— Я думала, ты меня бросил.
Они не обнялись. Не сказали красивых слов. Отец просто опустился на корточки перед Бруно и позволил старому псу положить тяжёлую голову ему на колени.
Луна подошла следом и встала между ними.
Мать посмотрела на сестрино письмо, которое всё ещё держала в кармане.
— Вера была права, — сказала она. — Иногда рядом нужно не объяснение. Иногда достаточно, чтобы кто-то остался.
В тот вечер мы отвезли собак домой. Бруно медленно поднялся на крыльцо, Луна подождала его у первой ступеньки, а мать открыла калитку и прикрепила к ней новую табличку: «Дом Лидии, Луны и Бруно».
Отец не вошёл. Он остался во дворе, пока мать сама не протянула ему поводок.
Бруно шагнул к нему, и медный жетон на шее Луны тихо звякнул о его ошейник.
На обратной стороне жетона всё ещё виднелись три буквы — имя Веры, которое наконец вернулось домой.
Пропустили начало?