ЧАСТЬ 4
Я вышла в коридор, прижимая Софию к груди. Директор шёл рядом, а за нами — Эльвира, Рауль и две сотрудницы университета.
У стены возле окна стоял мужчина в коричневом пиджаке. Я узнала его не сразу. Потом вспомнила: это был Габриэль Ортис, нотариус, к которому Тереса водила меня год назад, когда просила подписать бумаги для «перерасчёта семейных расходов».
Он держал в руке кожаную папку.
— Госпожа Сальгадо, — сказал он, — мы можем решить это без шума.
— Вы потребовали отменить мой диплом?
— Я лишь подтвердил заявление вашего представителя.
— У меня нет представителя.
Габриэль перевёл взгляд на Тересу, которая вышла следом.
— Ваша мать утверждает обратное.
— Я не подписывала ему доверенность, — сказала Тереса.
Лорена резко повернулась к ней.
— Мама!
— Хватит, — ответила Тереса. Голос у неё дрожал, но она уже не прятала лицо. — Я сказала ему, что Мариана ничего не знает.
Габриэль выпрямился.
— Вы обе должны понимать, что семейные обязательства не исчезают из-за одной университетской выплаты.
— Моя стипендия не была семейным обязательством, — сказала я. — Это были деньги на моё обучение и ребёнка.
Он открыл папку.
— В заявлении указано, что вы добровольно разрешили удержание средств для погашения долга вашей матери.
— Покажите подпись.
Габриэль протянул лист. Я увидела своё имя, написанное неровно, с неправильной буквой в фамилии.
Я почти рассмеялась от облегчения.
— Это не моя подпись.
— Экспертиза может занять время.
— А вот этот документ времени не потребует, — сказала Эльвира.
Она достала из своей тетради копию журнала посещений. В день, когда якобы подписывалась доверенность, я работала в пекарне. В журнале стояла моя смена, а напротив — подпись управляющей и время: с пяти утра до двух дня.
Габриэль сжал папку.
— Это ничего не доказывает.
— Доказывает ещё кое-что, — вмешался Артуро. — Доверенность была заверена в нашей административной комнате в одиннадцать сорок. В это время Мариана отмечала присутствие на практическом экзамене.
Он показал журнал. Внизу стояла моя подпись преподавателя и отпечаток большого пальца — обязательная отметка для допуска.
Лорена медленно опустилась на стул.
— Я не знала, что он подделает доверенность, — сказала она.
— Но ты знала, что деньги уходят, — ответила я.
— Да.
Одно слово оказалось тяжелее всех объяснений.
Тереса подошла ко мне. София проснулась и посмотрела на неё мутными от сна глазами.
— Я боялась, — сказала мать. — После операции я не могла платить за лечение. Лорена сказала, что займёт деньги ненадолго. Я позволила ей взять первое перечисление. Потом она уверяла, что всё вернёт. А потом мне стало стыдно признаться.
— Поэтому ты говорила, что я сама усложнила себе жизнь?
Тереса заплакала.
— Потому что не могла вынести, что ты справляешься лучше меня.
В этих словах не было оправдания. Но была правда, от которой у меня заболела грудь.
Артуро забрал у Габриэля папку.
— Университет аннулирует требование о лишении диплома. Все выплаты будут возвращены на отдельный счёт Марианы. А документы о подделке передадут в комиссию по защите студентов.
— Вы хотите вызвать полицию? — спросила я.
— Решение за вами. Мы сохраним все материалы и не позволим никому давить на вас.
Я посмотрела на Лорену. Она держала в руках тот самый розовый пластырь, который утром казался мне случайной деталью.
— Я не буду спасать тебя от последствий, — сказала я. — Но и разрушать тебя ради мести не стану. Ты вернёшь деньги. Полностью. И сама расскажешь комиссии, кто подписывал документы.
— А если я не смогу?
— Тогда продашь салон.
Она закрыла глаза.
— Я согласна.
Тереса прошептала:
— А мне что делать?
Я передала ей Софию. Мать взяла внучку так осторожно, будто впервые поняла, насколько хрупким было всё, что я защищала одна.
— Сказать правду, — ответила я. — Не мне. Себе.
Вечером я снова поднялась на сцену. Аудитория уже не шумела. Артуро держал диплом, а рядом на столе лежала новая справка о полной стипендии и ведомость возвращённых начислений.
— Мариана Сальгадо, — произнёс он, — за стойкость, академические достижения и право, которое у вас пытались отнять.
На этот раз он передал мне диплом.
Я прижала его к груди, а София, сидевшая у Тересы, потянулась ко мне маленькой рукой.
Я спустилась со сцены не к своей семье и не от неё, а к той жизни, которую сама отвоевала ночами, хлебом, подгузниками и каждой честно сданной работой.
И когда София коснулась пальцами золотой печати на дипломе, я услышала её сонный шёпот:
— Мама, это твоё.
Пропустили начало?