ЧАСТЬ 4
— С домом? — переспросила я.
Романо кивнул.
Восемь сорок вечера. В «Беллавите» пахло остывшим соусом, раздавленной мятой и дорогими духами Селесты. Все родственники Ванессы стояли возле закрытого зала, словно внезапно забыли, зачем пришли.
— Какой перевод? — спросил Адам.
Романо посмотрел на него.
— Утром с резервного счёта фонда ушло сто двадцать тысяч долларов. Получатель — нотариальная контора, готовившая документы на продажу дома Маргарет.
У меня на секунду пропал звук.
Не деньги.
Дом.
Наш дом с Ричардом стоял на Кленовой улице, рядом с маленькой булочной и старым кленом, который каждую весну царапал ветвями крышу. Там сохранились его чертежи, мои бухгалтерские книги, коробка с письмами и кухня, где Адам в семь лет учился резать яблоки, держась за мою руку.
— Продажу чего? — спросила я.
Адам побледнел.
— Мама, это не так.
— Тогда скажи, как.
Он посмотрел на Ванессу. Она отступила от него, и её бриллиантовая серьга зацепилась за прядь волос.
— Ты подписала доверенность, — сказал он.
— Я не подписывала.
— Ты забыла.
— Я помню каждую бумагу, которую подписываю.
Грэм резко вмешался:
— Доверенность была нужна для рефинансирования. Дом слишком дорог в содержании.
— Зато очень удобно продать его и закрыть ваши долги, — сказала я.
Он замолчал, но Адам заговорил громче:
— Я не собирался красть дом. Я хотел сохранить семью!
— За тридцать восемь тысяч на сегодняшний праздник?
— Мы должны были объявить о помолвке Эмили. У Грэма сорвалась сделка, Ванесса потеряла работу, а я… я думал, что ты всё равно оставишь мне дом.
Ванесса резко повернулась к отцу.
— Ты сказал, что деньги принадлежат ей по праву!
— Я сказал, что она ничего не заметит, — огрызнулся Грэм.
Эта фраза ударила сильнее, чем признание Адама.
Не заметит.
Для них я была не матерью, не вдовой, не человеком, который тридцать пять лет поднимал сына, а удобным счётом с забывчивой подписью.
София осторожно поставила передо мной стакан воды.
— Миссис Уитмор, что нам делать с банкетом?
Я посмотрела на длинный стол, накрытый для чужой семьи. На тарелках уже лежали салфетки с вышитыми инициалами. На каждой карточке было имя, кроме моего.
— Отмените его, — сказала я. — Но еду не выбрасывайте.
София кивнула.
— Раздадим персоналу?
— И тем, кто сегодня пришёл один.
Адам шагнул ко мне.
— Мама, пожалуйста. Я ошибся.
Я услышала в его голосе не раскаяние, а страх перед тем, что он потеряет.
— Ты ошибся не в цифре, Адам. Ты ошибся в том, кем считал меня.
Романо достал ещё один лист.
— Есть и хорошая новость. Перевод на сто двадцать тысяч остановлен. Банк запросил личное подтверждение, потому что сработало условие фонда.
— Какое условие? — спросил Адам.
Я ответила сама:
— Ричард настоял, чтобы ни один родственник не мог продать дом без моего личного присутствия и подписи Романо.
Адам закрыл глаза.
Грэм засмеялся коротко и зло.
— Вы думаете, это конец? У меня есть копии всех документов.
— У вас была возможность вернуть деньги, — сказал Романо. — Вы выбрали уничтожить доказательство при свидетелях.
Грэм замер с клочком бумаги в руке. Его собственный поступок лишил его последнего оправдания.
Но я не хотела, чтобы всё закончилось только его падением.
Я достала телефон и позвонила Дэниелу.
— Ты слышал?
— Да, — ответил он. — И нашёл ещё кое-что. Поддельную доверенность подготовила не фирма Грэма.
Я посмотрела на Адама.
— Кто?
На другом конце провода Дэниел назвал имя.
Нотариусом оказался человек, который годами обслуживал моего сына. Адам использовал его печать, но сам не знал, что тот сохранил копию сделки. В документе была одна ошибка: в нём меня называли «Маргарет Э. Уитмор». Ричард никогда не ставил моё второе имя, потому что его у меня не было.
— Ты даже не перечитал бумагу, — сказала я Адаму.
Он опустил голову.
— Я думал, ты подпишешь.
— Вот именно.
Грэм попытался уйти, но Романо перегородил проход тростью.
— Вы останетесь до приезда представителей банка и бухгалтерии.
— Вы не можете меня удерживать.
— Не удерживаю. Просто прошу не усугублять положение, пока вы ещё способны говорить разумно.
Грэм взглянул на Адама.
— Скажи ей, что это была твоя идея.
Адам вздрогнул.
— Ты сам сказал, что она ничего не заметит.
— Я сказал, что это семейное дело!
— А ты использовал мою подпись.
Ванесса сняла серьги и положила их на стол.
— Я не знала о доме, — сказала она мне. — Но знала про счета фирмы отца. Адам говорил, что ты всё одобрила.
— Почему ты не спросила меня?
Она долго смотрела на мою жемчужную брошь.
— Потому что мне было удобнее верить ему.
Это признание было тише остальных, но больнее. Я могла бы кричать. Могла бы выгнать всех и вызвать людей, которые превратили бы этот вечер в цепочку официальных процедур.
Но передо мной стоял мой сын.
Не тот мальчик с яблочным ножом в руке. Взрослый мужчина, который решил, что моя любовь — это бессрочный доступ к моим деньгам.
— Адам, — сказала я, — я не буду оплачивать твои долги. Но я дам тебе возможность вернуть то, что уже взял.
Он поднял глаза.
— Как?
— Ты продашь машину, погасишь личную часть долга и подпишешь признание всех переводов. Остальное вернёт Грэм из денег своей компании. Если вы откажетесь, документы уйдут туда, куда должны.
— А дом?
— Дом останется моим. После этого разговора ты больше не имеешь к нему доступа.
Он кивнул, будто я отняла у него не недвижимость, а право распоряжаться моей жизнью.
— Ты меня ненавидишь?
Я коснулась жемчужной броши. Царапина под пальцами напомнила мне: Ричард тоже не был идеальным, но никогда не путал любовь с правом собственности.
— Нет, — ответила я. — Поэтому и не стану делать вид, что ничего не случилось.
К десяти вечера сотрудники вынесли из закрытого зала блюда и коробки с десертами. За соседним столиком сидела пожилая женщина, праздновавшая День матери одна. София поставила перед ней тёплую тарелку и маленький пирог.
Я тоже села, но уже не на прежнее место. Передо мной положили новую карточку — без фамилии, только с номером учредителя.
Адам стоял у выхода и держал в руке лист, на котором его подпись должна была впервые означать не просьбу и не ложь, а ответственность.
Он не попросил меня обнять его.
И я не подошла.
Между нами оставалось слишком много испорченных чеков, чужих счетов и одной несуществующей доверенности.
Но когда он уходил, я сказала:
— Если захочешь вернуть моё доверие, начни не с обещаний. Начни с первой выплаты.
Он кивнул.
На столе рядом со мной лежала разорванная бумага Грэма. София собрала клочки и вложила их в папку, а затем принесла мне счёт за ужин.
Я посмотрела на восемьдесят шесть долларов, на номер основателя и на жемчужину, которую Ричард когда-то приколол мне к лацкану.
— Этот ужин, — сказала я Софии, — запишите на меня.
Она улыбнулась.
— Он уже оплачен, миссис Уитмор.
— Тогда добавьте к нему ещё один пирог. Для женщины за соседним столом.
София поняла, кому именно, и понесла пирог через зал — туда, где одинокая мать подняла глаза от пустой тарелки.
