ЧАСТЬ 4
…Я первой бросилась к мастерской.
Дверь подсобки была приоткрыта, а изнутри тянуло едким запахом расплавленного пластика. На стене дрожал красный свет аварийной лампы. Моя большая печь гудела, хотя я не включала её.
— Елена, не входи! — крикнул Дон Чуй.
Но я уже увидела под обжиговым столом деревянный ящик.
Роберто хотел схватить меня, однако споткнулся о мешок глины. Мама, стоявшая в дверях, подняла трость и ударила ею по его запястью.
— Даже не прикасайся к моей дочери.
Он отступил.
Я дёрнула рубильник. Печь захлебнулась гулом, но температура внутри уже поднялась почти до тысячи градусов. Между прутьями стола тлел край бумаги.
Дон Чуй накрыл огонь мокрым брезентом.
Я вытащила ящик.
Внутри лежала вторая коробка флаконов, несколько канистр и папка, обёрнутая промасленной тканью. От крышек пахло хлором. Если бы Роберто успел подбросить всё сюда, мастерская выглядела бы местом, где я сама готовила яд.
— Он хотел сжечь доказательства и оставить их здесь, — сказала я.
Роберто стоял у стены. Его лицо стало меньше, будто с него содрали привычную грубость.
— Я хотел только уничтожить письмо.
— А канистры зачем?
Он не ответил.
Из папки выпали старые бумаги. Среди них была расписка перевозчика, фотография разбитого грузовика и письмо, написанное Матео за два дня до смерти. Он сообщал матери, что заметил у водителя странный запах спирта и собирался заявить начальству.
Роберто прочитал первые строки и закрыл глаза.
— Он узнал, что я вёз краденое топливо, — сказал он. — Я был пьян. Он хотел остановить меня у конторы. Я испугался, что сяду в тюрьму.
Мама сжала письмо.
— Поэтому ты переехал в наш дом под видом спасителя?
— Я хотел быть рядом и понять, нашла ли она правду.
— Ты женился на Елене ради этого?
Роберто посмотрел на меня.
И вот это оказалось страшнее самого признания.
— Сначала да, — выдохнул он. — Потом всё изменилось.
Я почувствовала, как внутри обрушилась последняя балка. Я столько лет объясняла его холодность усталостью, болью в спине, тяжёлой работой на трассе. А он каждое утро видел перед собой не жену, а дверь к тайне.
Телефон снова зазвонил. Врач сообщила, что Роса может говорить. Я включила громкую связь.
— Сын, — прохрипела свекровь, — ты обещал, что Елена ничего не узнает.
Роберто резко повернулся.
— Мама, замолчи.
— Ты сам сказал, что если Кармен заговорит, надо убрать её. Я не думала, что ты положишь хлор в коробки.
В трубке послышалось тяжёлое дыхание.
— Роса, — спросила я, — ты знала о Матео все эти годы?
— Знала только, что Роберто приехал домой в ту ночь с разбитой фарой. На следующий день он выкинул окровавленную одежду. Я помогла ему спрятать машину. Мне было страшно потерять сына.
Мама закрыла лицо руками.
— Ты позволила ему жить рядом с нами.
— Я думала, он раскаялся.
Роберто сорвался.
— Я вас всех кормил! Я чинил крышу! Я платил за лекарства!
— Ты не покупал прощение, — сказала я. — Ты покупал молчание.
У ворот остановилась машина. На этот раз приехали не случайные люди: Летисия привела врача, а вместе с ним — сотрудника, которому уже передали записи, бумаги и найденные флаконы. Я не стала превращать всё в спектакль. Просто отдала ему папку.
Роберто посмотрел на часы Матео.
— Елена, если ты передашь это, наша жизнь закончится.
— Она закончилась в ту ночь, когда ты оставил моего брата на дороге.
Он опустился на стул. Не от раскаяния. От понимания, что больше не сможет управлять чужими страхами.
Потом случилось то, чего я не ожидала. Роса, едва живая после ожогов, подписала заявление сама. Она указала, где Роберто хранил старую одежду и кому передал разбитый грузовик. Летисия тоже дала показания, потому что увидела: брат собирался обвинить меня и оставить её с матерью одной.
Я не простила Роберто.
Но и не стала кричать ему вслед.
Через несколько часов я сидела возле больничной койки Розы. Между нами стояла пластиковая чашка с водой. Ей было трудно говорить, но она протянула мне часы Матео.
— Они были у него в шкафу, — прошептала она. — Я забрала их ещё в тысяча девятьсот девяносто первом. Не хватило смелости отдать.
Я взяла часы. Стрелки застыли на без пяти двенадцать — в то время, когда Матео перестал возвращаться домой.
Мама вошла следом. Она положила рядом зелёную керамическую миску и письмо сына.
— Ты снова будешь работать? — спросила она.
— Да. Но печь придётся менять.
— А эту миску зачем принесла?
Я провела пальцем по блестящей глазури.
— В ней мы сохраним вещи Матео. Не в шкатулке, не в шкафу. Там, где огонь превращает правду в то, что уже нельзя спрятать.
Роса заплакала. Не громко. Её слёзы падали на больничную простыню, а я впервые не отвела взгляд.
Позже, когда я вышла из палаты, телефон снова завибрировал. На экране высветился номер мастерской. Я ответила.
— Елена, — сказал Дон Чуй, — печь остыла. Но внутри нашли ещё одну вещь.
— Что?
Он помолчал и произнёс:
— Маленькую латунную пряжку от ремешка. Ту самую, которую твоя мать искала тридцать девять лет.
Я прижала часы Матео к ладони и услышала, как внутри них снова пошёл ход.
Пропустили начало?
