ЧАСТЬ 4
— Кто ещё может подойти? — спросила Лада.
Врач назвала имя.
Вера резко подняла голову.
— Этого не может быть.
— Кого она назвала? — спросил я.
Но врач уже объясняла, что необходимо приехать в клинику немедленно. Дополнительные анализы нужно было взять у всех возможных родственников, а состояние Артёма ухудшалось с каждым часом.
Мы приехали туда втроём: я, Лида и Лада. Вера ехала следом, но в приёмное отделение вошла раньше нас и сразу направилась к стойке регистрации.
— Я мать пациента, — сказала она. — Мне нужно подписать согласие.
— Только законный представитель и лечащий врач могут решить, какие документы нужны, — ответила медсестра.
Вера обернулась.
— Андрей, скажи им, что я имею право.
— Ты имеешь право просить. Не приказывать.
Лида держалась за локоть сестры. На ней было одно из платьев, которое Вера принесла утром. Она надела его не ради матери, а чтобы понять, как ткань ведёт себя на теле. Пальцы всё время находили гладкий шов у воротника.
Врач встретила нас в небольшом кабинете. На стене гудел старый кондиционер, а на столе лежала стопка медицинских бланков.
— Артём нуждается в пересадке, — сказала она. — Лида и Лада подходят по нескольким показателям. Но есть третий возможный донор.
— Кто? — спросил я.
Врач посмотрела на Веру.
— Ваш нынешний муж, Сергей Орлов.
Вера отступила на шаг.
— Сергей не отец Артёма.
— По документам — отец. Но результаты генетического анализа показывают другое.
Лада тихо произнесла:
— Значит, у Артёма другой отец?
Вера села. Под ней скрипнул стул.
— Сергей знал, что ребёнок не его, — сказала она. — Он согласился воспитывать Артёма, если я стану известной. Мы договорились не говорить никому.
— А настоящий отец? — спросила Лида.
Вера смотрела на свои руки.
— Его звали Михаил. Он работал осветителем в театре. Когда узнал о беременности, попросил меня оставить сцену и уехать с ним. Я отказалась. Через год он погиб на стройке.
Я вспомнил её слова восемнадцать лет назад: «Я не создана для вашей нищей жизни». Тогда я думал, что она просто жестока. Теперь понял: она бежала не только от меня. Она убегала от каждого человека, который мог напомнить ей о сделанном выборе.
Сергей появился через двадцать минут. Он был невысоким, усталым мужчиной в мокром пальто. Увидев Веру, он не обнял её.
— Я слышал разговор, — сказал он. — И пришёл сдать анализы.
Вера встала.
— Ты не обязан.
— Обязан Артёму. Не тебе.
Он повернулся к дочерям.
— Я не знал, что вы существуете, пока не увидел вчерашний проект договора. Вера прислала его мне по ошибке. Там были ваши имена и её подпись.
— Почему ты не остановил её? — спросила Лада.
— Потому что двадцать лет назад я тоже промолчал. Я подписал свидетельство, понимая, что Артём не мой сын. Думал, что так спасу семью. На самом деле я просто помог ей спрятать правду.
Вера прошептала:
— Сергей…
— Не сейчас.
Врач взяла у него кровь. Потом у Лиды и Лады. Мы сидели в коридоре, где пахло антисептиком и горячим пластиком от автомата с напитками.
Через час врач вышла.
— Сергей подходит лучше всех. Но ему нужно пройти процедуру немедленно.
— Я согласен, — сказал он.
Вера схватила его за рукав.
— Если ты спасёшь его, я потеряю всё.
— Нет, Вера. Ты потеряла всё, когда решила, что чужая жизнь — это плата за твою роль.
Он пошёл за врачом.
Вера осталась рядом с нами. Она сняла с запястья дорогие часы и положила их на скамью.
— Я могу оплатить лечение, — сказала она.
— Оплати без условий, — ответил я.
— А фильм?
— Откажись от него.
Она посмотрела на дочерей.
— Если я откажусь, Артём всё равно будет жить?
— Его будет спасать человек, который пришёл без договора, — сказала Лида.
Вера закрыла глаза.
Через несколько минут она позвонила продюсеру.
— Я не буду сниматься, — сказала она.
На другом конце кто-то кричал. Мы слышали только обрывки: «контракт», «штраф», «ты уничтожаешь карьеру».
Вера слушала, потом сняла трубку от уха.
— Я уничтожила её сама.
Она повесила трубку.
Но на этом всё не закончилось. Вечером Марина принесла в клинику папку из старой студии. Внутри были мои письма, неотправленные заявления и один конверт, который Вера хранила восемнадцать лет.
Лида попросила прочитать его.
Я развернул лист. Это было письмо Веры, написанное в ночь её ухода. В нём она признавалась, что боялась не бедности и не слепоты дочерей. Она боялась, что рядом с ними станет обычной женщиной, а не будущей звездой.
— Ты могла вернуться, — сказал я.
— Каждый год собиралась, — ответила она. — Потом становилось стыднее. А стыд постепенно превратился в гордость.
Лада коснулась бумаги.
— Мы не обязаны называть тебя мамой.
— Я знаю.
— Но ты можешь приходить к Артёму после лечения. Если он сам захочет.
Вера кивнула. Впервые за весь день она не попыталась выторговать себе место в чьей-то жизни.
Утром Сергей вышел из процедурной бледный, но на ногах. Врач сказала, что пересадка начнётся сразу, как только подготовят Артёма.
Мы сидели у палаты. Лида достала из сумки кусок ткани и маленькие ножницы.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Шью для Артёма мягкий жилет. После лечения ему будет холодно.
Вера услышала это и протянула руку к ткани.
— Можно мне помочь?
Лида вложила в её ладонь иглу, но не выпустила нитку.
— Сначала научись спрашивать.
Вера кивнула.
Лада поправила её пальцы и сказала:
— Шов должен быть ровным. Иначе будет колоться.
За дверью палаты врачи начали процедуру. А в коридоре три женщины, два человека из прошлого и один ослепший от страха мужчина впервые делали вещь, которую нельзя было купить за деньги: шили маленький жилет для мальчика, узнавшего правду слишком поздно.
Вера провела пальцами по первому стежку.
— Я всё испортила, — сказала она.
— Да, — ответила Лида. — Но этот шов можно распороть.
И Вера, не поднимая головы, осторожно вытянула нитку из ткани.
Пропустили начало?