ЧАСТЬ 4
Я сжал выписку так сильно, что бумага порвалась у края.
— Господин Монтгомери? — повторил голос в телефоне.
— Пришлите покупателю всё, что получили от моей матери. И попросите его ничего не подписывать до моего приезда.
— Сделка уже приостановлена.
— Значит, у меня есть время.
Я отключился и посмотрел на Рэймонда.
Он стоял над разбросанными листами, прижимая ладонь к своему пиджаку. Под тканью что-то шуршало.
— Оригинал заявления у вас? — спросил я.
— Не понимаю, о чём ты.
Нора открыла металлическую коробку. Внутри лежал сложенный лист с печатью родильного отделения, две копии писем и маленький ключ на красной пластиковой бирке.
— Это всё, что я сохранила, — сказала она. — Оригинал я забрала из архива перед увольнением. В тот день Рэймонд приказал уничтожить карточку Эвелин.
— Почему вы пришли именно сегодня? — спросил я.
Нора посмотрела на мою мать.
— Потому что вчера она позвонила мне и сказала, что мальчики должны исчезнуть ещё раз. Их собирались отправить в закрытый пансионат под чужими фамилиями.
Эвелин прижала Лео к себе.
— Что? — её голос сорвался.
— Это ложь, — сказал Рэймонд.
— Тогда объясните, почему вы забронировали два места на поезд в Канаду? — спросила Нора.
На лице адвоката дрогнула мышца у щеки.
Я вспомнил папку. Список выплат. Печать фонда. Все эти годы мне казалось, что мать прячет семейный скандал. Но Рэймонд прятал гораздо больше: следы подделок, переводы и собственный долг.
— Ты использовал мою мать, — сказал я.
— Она сама пришла ко мне.
— Ты обещал решить проблему, — тихо сказала Элеонора.
— Я обещал сохранить контроль над фондом. А вы хотели убрать женщину и детей.
Мать резко поднялась.
— Ты говорил, что Маркус ничего не узнает.
— Потому что он был занят своей карьерой. Разве не этого вы хотели?
Я почувствовал не торжество, а тяжесть. Элеонора была виновна. Но впервые за весь день я увидел, насколько далеко успел зайти человек, которому она доверяла.
Рэймонд достал из кармана телефон.
— У тебя нет доказательств, что я подделал подпись.
— Есть, — ответил я.
Я открыл почту на ноутбуке. Шесть лет назад, находясь в Лиссабоне, я отправил Рэймонду письмо с просьбой проверить договор о наследовании. В нём была моя настоящая подпись — с тем самым длинным хвостом у буквы «М». Рядом лежала поддельная страница из папки.
— Ты получил образец моей подписи от меня самого, — сказал я. — А затем использовал его, чтобы подготовить отказ от детей.
Рэймонд усмехнулся.
— Даже если так, ты всё равно не сможешь доказать, что не знал о них.
— Сможет Нора.
— Её слово против моего.
— Не только её.
Эвелин достала из конверта квитанцию клиники. На обороте была записка, которую она хранила шесть лет: «Маркус звонил в 21:40. Просил передать, что приедет утром». Подпись принадлежала дежурной регистраторше.
— Я думала, ты никогда не звонил, — прошептала Эвелин.
— Я звонил каждую ночь после возвращения из Лиссабона. Мать сказала, что ты не хочешь со мной говорить.
Она закрыла лицо ладонями.
Лео потянул меня за рукав.
— Ты правда мой папа?
Я опустился перед ним на колени. Плитка под ногами была холодной, а над нами продолжали объявлять рейсы, будто весь мир не изменился.
— Да, Лео.
Тоби выглянул из-за плеча Эвелин.
— И мой?
— И твой.
— Почему ты так долго не приходил?
Я не стал говорить ему о поддельных письмах и взрослых страхах.
— Потому что мне сказали неправду. Но я должен был искать лучше.
Эти слова были тяжелее любого обвинения.
Эвелин посмотрела на меня.
— Ты винишь себя?
— Я виню себя за то, что поверил удобной версии. Но я не позволю этой вине отнять у меня ещё один день.
Мать стояла рядом, держа в руках свой телефон. На экране высвечивалось сообщение от покупателя отелей: «Сделка отменена до выяснения прав собственности».
— Ты потерял покупку, — сказала она.
— Нет. Я потерял её из-за тебя.
— Если ты уничтожишь фонд, тысячи людей останутся без помощи.
— Фонд уже уничтожен тем, что ты позволила Рэймонду распоряжаться им как личным кошельком.
Рэймонд резко бросился к металлической коробке. Нора отступила, но я успел поставить руку между ними.
— Не трогайте её, — сказал я.
Он замер, затем медленно поднял ладони.
В этот момент к нам подошёл сотрудник аэропорта. Нора заранее позвонила в службу безопасности, когда увидела Рэймонда. Тот потребовал отойти, чтобы выяснить обстоятельства конфликта. Рэймонд начал кричать, что мы украли конфиденциальные документы.
— Эти документы доказывают, что он подделал медицинские записи, — сказала Нора.
— Вы не понимаете, с кем связываетесь! — выкрикнул Рэймонд.
Элеонора посмотрела на него, и в её лице что-то сломалось.
— Рэймонд, отдай им ключ.
— Какой ключ?
— От хранилища фонда.
Он повернулся к ней.
— Вы с ума сошли?
— Я подписала распоряжение, — сказала она. — Все счета заморожены. Доступ к архиву передан независимому управляющему.
Я не ожидал этого.
— Ты сделала это сейчас?
— Да. И подписала признание, что наняла его шесть лет назад.
Она достала из сумки лист, на котором стояла её подпись. Не копия. Оригинал.
— Зачем? — спросил я.
Элеонора посмотрела на Лео и Тоби.
— Потому что я увидела их и поняла: я всё это время защищала не тебя. Я защищала ту женщину, которой боялась стать — женщину, потерявшую власть.
Я не мог простить её в аэропорту. Не мог стереть шесть лет одним объятием. Но и не мог сделать вид, что она для меня чужая.
— Я буду говорить с тобой только через письменные договорённости, — сказал я. — И мальчики никогда не окажутся рядом с Рэймондом без моего ведома.
— Я согласна.
— Ты откажешься от управления фондом.
— Уже отказалась.
— И расскажешь всё совету.
Она кивнула.
Рэймонд горько усмехнулся.
— Вы думаете, это спасёт вас? Покупатель уйдёт. Банк заберёт отели. Маркус останется без сделки и без доверия семьи.
Я посмотрел на экран ноутбука. В почте лежало письмо от владельца прибрежной сети. Он писал, что готов встретиться со мной лично и рассмотреть новую структуру сделки — без участия фонда и моей матери.
Я открыл письмо и повернул экран к Эвелин.
— Покупка не отменена. Она просто больше не будет семейным проектом.
— Тогда кто будет в ней участвовать? — спросила она.
Я посмотрел на её чемодан цвета морской волны, на бумажное солнце, которое всё ещё болталось на ручке, и на двух мальчиков, стоявших рядом со мной.
— Люди, которым я доверяю. И люди, чью жизнь я больше не позволю решать за закрытыми дверями.
Эвелин тихо выдохнула.
— Я не знаю, смогу ли снова тебе доверять.
— Я не прошу поверить сегодня.
— А чего ты просишь?
Лео поднял голову.
— Можно мы сядем рядом с папой в самолёте?
Я почувствовал, как у Эвелин дрогнули пальцы на ремне чемодана.
— Если мама разрешит, — ответил я.
Она посмотрела на меня долго. Потом сняла с ручки бумажную бирку с жёлтым солнцем и протянула её мне.
— Держи. Чтобы не потерял нас снова.
Я взял бирку. Картон был влажным от дождя и тёплым от её ладони.
Когда объявили посадку, Тоби вложил свою руку в мою, а Лео спросил, умею ли я рисовать самолёты.
Я сказал, что умею только подписывать документы.
— Тогда сегодня научишься, — заявил он.
Мы пошли к выходу вместе: Эвелин впереди, мальчики между нами, а позади остались папка, сломанная ложь и женщина, которой ещё предстояло отвечать за каждый свой выбор.
У трапа Лео посмотрел на жёлтое солнце в моей руке и сказал:
— Папа, не отпускай.
И я крепче сжал маленькую бумажную бирку.
Пропустили начало?