ЧАСТЬ 4
Самуэль не успел убрать телефон в карман.
Снаружи взревел двигатель, и по гравию прокатился свет фар. Рената вздрогнула. Елена опустилась перед ней на одно колено, хотя трость соскользнула на мраморный пол.
— Я не заберу тебя, — тихо сказала она. — Я просто хотела, чтобы папа узнал, что я не бросала тебя.
Рената посмотрела на меня.
— Она говорит правду?
Я не знал, как ответить ребёнку на вопрос, в котором помещались семь лет лжи.
— Да, — сказал я. — Она твоя мама. И я твой папа. Но никто не будет решать за нас, где тебе быть.
В холл вошёл мужчина в чёрном пальто. За ним — две женщины из службы защиты детей и нотариус с кожаной папкой.
— Господин Де Лука, — сказал нотариус, — у нас распоряжение о временной передаче ребёнка законному представителю.
— Назовите его.
Он открыл папку.
— Паоле Бьянки.
Моя сестра появилась в дверях столовой. На ней было платье цвета сливок, а на шее блестело ожерелье, которое отец подарил ей прошлой зимой.
— Я не хотела, чтобы всё так вышло, — сказала Паола.
— Ты подала заявление?
Она опустила глаза.
— Папа сказал, что иначе Рената окажется в чужих руках. Он обещал, что она будет жить у меня, а ты получишь возможность начать всё сначала.
— И ты поверила, что я захочу начать сначала без своей дочери?
Паола сжала ожерелье. Бусины тихо стукнули друг о друга.
— Я думала только о Софии и Эмме. Если завещание сработает, мы потеряем поместье.
Отец шагнул к нотариусу.
— Выполняйте распоряжение.
Я почувствовал, как Рената вцепилась в мою рубашку. Её ногти впились в кожу, но боль была почти облегчением: она была рядом, живая, настоящая.
Самуэль поднял руку.
— Распоряжение основано на поддельной подписи Елены и ложном заявлении о незаконном усыновлении. Оно не имеет силы.
— Это решит нотариус, — огрызнулся отец.
— Уже решил, — ответил Самуэль. — Я передал оригинал журнала клиники и банковскую выписку, где указана оплата Кармен врачу. Кроме того, завещание вашего деда не отдаёт долю первому ребёнку по крови. Оно передаёт её тому внуку, которого Маурисио официально признаёт своим ребёнком.
Отец побледнел сильнее, чем утром.
— Ты лжёшь.
Самуэль вынул из папки нотариально заверенную копию.
— Здесь ваша собственная подпись, Паола. Вы получили эту копию три года назад.
Паола посмотрела на отца.
— Ты сказал, что там другое условие.
— Я защищал нашу семью, — прошипел он.
— Нет, — сказала она. — Ты защищал мою долю и позволил мне унижать девочку, которая была его дочерью.
София и Эмма стояли на лестнице. Они уже не смеялись. Эмма держала в руках кукольный домик, но коробка выскользнула и ударилась о ступеньку.
Моя мать подошла ко мне.
— Маурисио, я испугалась. Если бы твой дед узнал, что Елена жива, он бы лишил нас всего.
— Поэтому ты решила, что можно лишить всего меня?
— Я хотела, чтобы ты женился на Паоле… нет, — она запнулась, — чтобы ты остался с нашей кровью. Я думала, что чужой ребёнок разрушит семью.
Я посмотрел на Ренату, на её красные руки, на платье, испачканное мыльной пеной.
— Она никогда не была чужой.
Кармен коснулась её плеча.
Рената отшатнулась.
Этот жест оказался страшнее крика.
Мать убрала руку и словно постарела за несколько секунд.
— Я могу всё исправить, — прошептала она.
— Не словами.
Она повернулась к нотариусу.
— Я отказываюсь от своей доли в поместье. Запишите это. Доля должна перейти Ренате.
Отец резко схватил её за запястье.
— Ты не понимаешь, что делаешь!
— Понимаю, — ответила Кармен. — Я наконец поняла, кого именно защищала.
Он отпустил её.
Нотариус положил документы на стол, а Самуэль вызвал независимого представителя для Ренаты. Никто не увёл её из дома. Но и оставлять всё как прежде я не собирался.
Я попросил мать и отца уехать до утра. Не из мести. Мне нужно было, чтобы Рената снова могла дышать в собственном доме.
Елена осталась в гостевой комнате. Она не пыталась обнять дочь и не повторяла, что имеет на неё права. Просто сидела у камина, держа на коленях ту самую обгоревшую тетрадь.
Через час я постучал.
— Можно?
— Если ты пришёл спросить, почему я не вернулась раньше, я не смогу ответить так, чтобы ты перестал злиться.
— Я не хочу, чтобы ты оправдывалась. Я хочу услышать всё.
Она рассказала о клинике, о закрытой лечебнице, о поддельной справке о смерти и о письме, которое так и не дошло до меня. Когда она закончила, я спросил:
— Почему ты написала в заявлении, что не хочешь забрать Ренату?
Елена посмотрела на дверь, за которой стояла девочка.
— Потому что у неё уже был отец. Я не хотела превращать её жизнь в поле боя.
Я сел напротив.
— Тогда будем знакомиться медленно.
— А если она не захочет?
— Мы примем это.
Рената сама вошла в комнату. В руках она держала свой рождественский рисунок, смятый на сгибе.
— Мама Елена, — сказала она осторожно, — ты умеешь рисовать людей?
Елена кивнула.
— Немного.
— Тогда нарисуй меня рядом с папой. Только не возле забора.
Елена закрыла ладонью рот. Я увидел, как у неё дрогнули плечи.
— Хорошо, — ответила она. — Но ты будешь выбирать цвет платья.
— Жёлтый. И ещё нарисуй бабушку, если она когда-нибудь перестанет сердиться.
Я не стал обещать, что Кармен вернётся. Она сама должна была заслужить право войти в жизнь Ренаты, не наследством и не слезами, а поступками.
Утром она передала Самуэлю ключ от семейного сейфа, где хранились счета и оригиналы бумаг. Именно там нашли доказательства оплаты врачу и письмо Елены. Это стало её первым настоящим признанием.
Отец подписал отказ от опеки и уехал из поместья к своей сестре. Паола попросила прощения у Ренаты не наедине, а перед Софией и Эммой, объяснив им, что слово «настоящая» не означает право унижать другого человека.
Я оставил им подарки, но забрал один — кукольный домик. Мы разобрали его вместе с Ренатой и поставили рядом с её комнатой. Она настояла, чтобы в нём было четыре спальни: для папы, для себя, для Елены и даже для бабушки, «если она научится стучать».
Вечером на столе лежал новый лист бумаги. Рената рисовала медленно, высунув кончик языка от усердия.
— Готово, — сказала она.
Я наклонился.
На рисунке стояли мы втроём. Между мной и Еленой была Рената, а за её спиной — не забор, а распахнутые ворота. В руках у неё был маленький жёлтый фартук, тот самый, который она носила на кухне.
— Почему фартук? — спросил я.
Рената серьёзно посмотрела на меня.
— Чтобы бабушка поняла: я могу помогать, но я не служанка.
Елена засмеялась сквозь слёзы.
Я прикрепил рисунок к холодильнику магнитом в форме рождественского колокольчика. Под ним Рената вывела неровными буквами новую подпись.
Не «девочка у забора».
«Рената Де Лука — дочь Маурисио и Елены».
И когда она поставила последнюю букву, колокольчик над дверью тихо звякнул, будто дом наконец выучил её имя.
