ЧАСТЬ 4
Я попросила врача повторить.
— Какое вещество?
— Седативное. Небольшая доза, но для ребёнка в таком состоянии она могла быть опасной. Мы проверяем, откуда оно взялось.
Гонсало отступил от стекла.
— Я ничего ей не давал.
— Тогда тебе нечего бояться, — сказала я.
Он посмотрел на меня так, будто впервые понял: я больше не пытаюсь сохранить наш брак любой ценой.
Врач попросил всех выйти в коридор. Люсии нужно было отдыхать. Роза плакала, прижимая к груди свой зелёный фартук, а Клара уже звонила в службу внутренней безопасности фонда.
Гонсало остался возле стены.
— Елена, выслушай меня.
— Я слушала тебя двенадцать лет.
— Я не хотел причинить вред Люсии.
— Но хотел, чтобы она заболела?
Он сжал челюсть.
— Мне нужно было, чтобы ты вернулась.
Я медленно повернула голову.
— Что?
— Ты собиралась продать часть фонда и переехать с Люсией в Лондон. Ты бы забрала всё. Я бы остался никем. Я хотел устроить скандал, заставить тебя остановиться, показать, что без меня ты не справишься.
Клара замерла с телефоном в руке.
— Для этого ты оставил ребёнку пирожное с орехами?
— Я думал, она испугается. Думал, вызовут скорую, ты прилетишь, а потом подпишешь доверенность. Седативное было для меня. Я хотел, чтобы она уснула и не мешала разговору.
— Где ты его взял?
Он провёл ладонью по лицу.
— Марина принесла.
В коридоре появился капитан яхты.
— Госпожа Мендес, Марина сейчас на причале. Она требует забрать вещи с судна.
Гонсало резко повернулся.
— Она не имеет права!
— Как и ты, — ответила я.
Капитан положил на стол связку ключей и маленький жестяной футляр с эмблемой яхтенного клуба. Внутри лежала флешка с копиями документов, которые Гонсало оставил в каюте.
— Я сделал резервные копии, когда он потребовал отплыть, — сказал капитан. — Не хотел, чтобы потом обвинили экипаж.
Клара подключила носитель к планшету. На экране открылись переводы, счета и черновик доверенности. Последняя строка была написана рукой Гонсало: «После заключения сделки Елена не сможет распоряжаться фондом без моего согласия».
Я прочитала её дважды.
— Ты собирался признать меня недееспособной?
— Это была страховка.
— От чего?
— От твоего решения оставить меня.
В его голосе впервые прозвучал не гнев, а настоящий ужас. Но я уже знала: страх не делает человека невиновным. Иногда он просто показывает, как далеко тот готов зайти, чтобы сохранить привычную жизнь.
В этот момент из палаты вышел врач.
— Люсия снова открыла глаза. Она спрашивает, почему папа не заходит.
Гонсало шагнул вперёд.
Я подняла руку.
— Сначала я поговорю с ней одна.
— Елена, пожалуйста.
— Она видела, как ты положил еду в её рюкзак. Она слышала твой разговор. Ты не заслужил права делать вид, будто это была случайность.
Он опустил плечи.
— Я люблю её.
— Любовь не требует, чтобы ребёнок доказывал её кусочком запрещённого пирожного.
В палате Люсия смотрела на меня сквозь прозрачную маску.
— Мам, папа сердится?
— Он испугался последствий своих поступков.
— А яхта?
Я села рядом.
— Яхта останется там, где она должна быть. Но я переименую её.
— Не надо, — тихо сказала Люсия. — Пусть имя останется. Я не хочу, чтобы он забрал ещё и его.
Я почувствовала, как внутри меня что-то болезненно дрогнуло.
— Хорошо. «Люсия» останется.
— А Розу не уволят?
— Никогда.
Роза закрыла лицо руками.
— И капитану тоже не будет неприятностей?
— Он сохранил документы и не позволил твоему отцу украсть судно. Я выплачу ему премию и предложу постоянный контракт.
Люсия кивнула, затем спросила:
— Папа правда хотел продать наш корабль?
Я не стала лгать.
— Да.
Она долго смотрела на меня.
— Тогда пусть сам объяснит, почему.
Я вышла в коридор и позвала Гонсало. Он вошёл, но остановился у порога, словно между ним и дочерью выросла невидимая стена.
— Люсия хочет услышать правду.
Он подошёл к кровати.
— Я хотел продать яхту, потому что боялся остаться без денег.
— У тебя были деньги, — прошептала она.
— Я потратил их.
— На меня?
Гонсало опустил голову.
— Нет.
Дочь отвернулась к стене.
— Тогда уходи. Я устала.
Он смотрел на неё несколько секунд, потом вышел. Не хлопнул дверью. Не устроил сцену. Просто оставил на стуле дорогой пиджак, потому что руки у него дрожали и он не мог застегнуть пуговицы.
В тот же вечер совет фонда лишил его доступа ко всем счетам и документам. Нотариус отменил регистрацию поддельной сделки. Марина забрала из каюты украшения и чемодан, но капитан не позволил ей вынести папку с документами. Когда она поняла, что Гонсало больше не может оплачивать её роскошные выходные, то сама рассказала, где он хранил запасные ключи и кому передавал их.
Это не вернуло Люсии тот день.
Не стерло страх Розы.
Не отменило того, что мой муж превратил боль дочери в рычаг для захвата моих денег.
Но теперь каждая его ложь лежала на столе: подписи, переводы, чековый лист, запись капитана и признание, которое он произнёс сам, потому что считал меня загнанной в угол.
Через два дня Люсия смогла выпить воду без помощи трубки. Я принесла ей из дома её браслет из жёлтых бусин. Треснувшую бусину врач разрешил оставить как есть.
— Не чини, — сказала Люсия. — Пусть будет видно, что он пережил.
Я застегнула браслет на её тонком запястье.
Потом капитан прислал фотографию яхты. На корме всё ещё сияло имя «Люсия». Под ним рабочие устанавливали новую табличку: «Владелица — Елена Мендес».
Я не стала менять имя судна.
Я изменила только список тех, кому разрешено подниматься на борт.
Внизу, под именем дочери, капитан вывел мелкими буквами: «Пирожные с орехами запрещены».
Люсия посмотрела на фотографию и впервые за весь день улыбнулась.
— Мам, можно я сама подпишу приказ?
Я передала ей ручку.
Её пальцы ещё дрожали, но подпись получилась разборчивой.
«Люсия Мендес».
И рядом — маленькое, твёрдое слово: «Нельзя».
Пропустили начало?