ЧАСТЬ 4
Я не спал до утра.
На кухонном столе лежали три вещи: копия журнала «Санта-Клары», письмо Люсии и заявление, которое я когда-то подписал, торопясь на самолёт.
Я перечитал его медленно.
Это не был отказ от девочек.
Это было согласие пройти семейную проверку и принять Альму и Ренату под опеку, если Люсия не успеет завершить процедуру сама.
Моя подпись была настоящей.
Вероника собиралась использовать её против меня, потому что рассчитывала: я сам не помню, что подписывал.
В семь утра Баррера положил рядом ещё один лист.
— Нашли секретаря из приюта, — сказал он. — Она готова говорить.
— Почему сейчас?
— Увидела новости. И поняла, что Вероника собирается обвинить не только вас, но и сотрудников приюта.
Секретаря звали Нора. Она пришла в полдень, бледная, с маленьким металлическим брелоком в форме ключа.
— Я видела, как Вероника принесла новую доверенность, — сказала Нора. — Но главное не это.
Она достала из сумки регистрационную книгу.
— Люсия попросила меня сделать копию старого заявления. Она боялась, что Вероника уничтожит его.
В книге стояла подпись Люсии, моя подпись и печать организации.
На последней странице было написано: «Дети должны быть переданы Габриэлю Алькасару после медицинского обследования. Не Веронике».
Нора провела пальцем по строчке.
— Люсия знала, что с ней может что-то случиться. Она не говорила об аварии, но оставила инструкции.
— Почему не сказала мне?
Нора посмотрела прямо на меня.
— Потому что вы тогда сказали ей, что не готовы быть отцом.
Эта фраза была произнесена спокойно.
И потому попала точнее любого обвинения.
Я вспомнил Люсию у окна. Она держала чашку обеими руками и спрашивала, можно ли однажды привезти девочек к нам на выходные. Я ответил, что у меня слишком много дел.
Я не знал, что она уже выбрала для них комнату.
Вечером совет директоров собрался в главном офисе. В стеклянной переговорной пахло полировкой и кофе. На экране висел график падения акций.
Председатель совета, Октавио Мендоса, постучал папкой по столу.
— Габриэль, личная трагедия не даёт вам права втягивать компанию в скандал.
— Компания переводила деньги детям Люсии тринадцать месяцев.
— Это были её личные средства.
— Тогда объясните, почему эти средства исчезали, пока дети жили без еды.
В дверях появилась Вероника.
Она была без оружия, в тёмном пальто и с аккуратно уложенными волосами. Рядом стоял её адвокат.
— Я пришла прекратить этот фарс, — объявила она.
Октавио кивнул.
— У вас есть документы?
Вероника положила на стол папку.
— Вот письменный отказ Габриэля от опеки. Он подписал его после смерти Люсии.
Я взял лист.
Подпись была похожа на мою, но буква «б» в фамилии уходила слишком высоко. Люсия всегда говорила, что моя подпись выглядит как падающая лестница. Эта была ровной.
— Подделка, — сказал я.
— Вы сами её подписали, — усмехнулась Вероника.
— Нет. Но я подписал другой документ.
Я положил на стол заявление из книги Норы.
Затем Баррера передал совету копию финансовых переводов. Следом Нора рассказала о доверенности, которую Вероника принесла в приют.
Вероника резко повернулась к ней.
— Ты обещала молчать.
В комнате стало тихо.
Нора сжала металлический брелок.
— Я обещала молчать, пока дети страдают. Это было не одно и то же.
Вероника побледнела.
Октавио пролистал документы.
— Куда ушли деньги?
— Я тратила их на девочек, — ответила она.
— На гостиницы в Акапулько?
— Я имела право на помощь за уход.
— А на дорогие телефоны Дарьо?
Вероника посмотрела на адвоката, но тот отвёл глаза.
И тогда она сама разрушила последнюю защиту.
— Вы все хотите сделать меня чудовищем! — выкрикнула она. — А кто бы кормил этих больных детей, если бы не я? Люсия бросила их в приюте, а потом погибла. Габриэль вообще не собирался их забирать!
— Люсия не бросала нас, — раздался голос из коридора.
Альма стояла там, держась за руку воспитательницы. Рената пряталась за её плечом.
Охрана не успела остановить их: девочки приехали с врачом на контрольный осмотр и услышали крик.
Вероника отступила.
— Вы ничего не понимаете.
Альма подняла подбородок.
— Вы сказали, что мама Люсия умерла и больше никому не нужны. Но она приходила к нам каждую субботу.
— Альма, замолчи, — процедила Вероника.
— Она принесла Ренате красный рюкзак. И сказала, что папа скоро прочитает её письмо.
Я посмотрел на младшую.
На её рюкзаке действительно висел деревянный колокольчик. Тот самый, что был на фотографии Люсии.
Рената достала из кармана сложенный лист.
— Мама дала мне его перед тем, как уехать, — прошептала она.
Это был детский рисунок, но на обороте Люсия написала несколько слов: «Если девочки испугаются, позвоните Габриэлю. Он поймёт».
Я не понял, почему она была уверена.
Пока не вспомнил: за неделю до аварии Люсия позвонила мне ночью. Я не ответил.
В тот же вечер она отправила мне сообщение, которое я никогда не открывал. Телефон лежал в старом ящике, потому что после её смерти я не смог его включить.
Баррера нашёл его среди вещей из машины.
На экране было всего одно предложение: «Я привезу их в воскресенье. Пожалуйста, не говори, что ты не готов».
Я закрыл глаза.
Не авария разделила нас с Люсией.
Это сделал мой страх, который я принимал за занятость.
Тем временем Вероника попыталась уйти. У входа её остановили сотрудники службы защиты детей. Оружие нашли в машине, которую она оставила за зданием клиники. Дарьо дал показания, надеясь смягчить собственную участь. Он признался, что деньги и поездки были оформлены на Веронику, а Ренату собирались передать чужим людям отдельно от сестры.
Для Вероники это оказалось страшнее любой газетной статьи: она потеряла не только доступ к детям, но и право распоряжаться деньгами, которые считала своими.
Судебное решение о временной опеке отменили. Документы Люсии признали действительными, а моё первоначальное согласие — частью процедуры принятия девочек в семью. Мне пришлось пройти проверки, занятия и медицинские обследования, но теперь я не пытался перепрыгнуть через ни одну ступень.
Компания тоже изменилась.
Октавио сохранил за мной должность, но только после того, как я создал отдельный защищённый фонд для Альмы и Ренаты и передал туда часть собственных акций. Деньги больше не мог снять ни один родственник и ни один директор без двух независимых подписей.
Я не хотел, чтобы дети снова зависели от чьей-то жадности.
Через несколько недель мы приехали на кладбище.
Не на годовщину и не в день рождения Люсии. Просто Альма сказала, что ей нужно поговорить с мамой там, где никто не сможет перебить.
Рената держала новую шоколадку. На этот раз она не прятала записку внутри.
Я поставил возле плиты три белые лилии.
— Мама, — сказала Альма, — папа научился делать омлет. Правда, он сжёг первую сковороду.
— Вторую тоже, — уточнил я.
Рената засмеялась.
Потом Альма повернулась ко мне.
— Ты ведь не отправишь нас обратно?
Я присел перед ней на мокрую землю.
— Я уже забрал вас. Осталось только каждый день это доказывать.
Она подумала и протянула мне руку.
Я взял её.
Рената положила шоколадку к имени Люсии, а деревянный колокольчик сняла с рюкзака и повесила на ветку рядом с могилой. Ветер качнул его, и над камнем прозвучал тихий, неровный звон.
Альма посмотрела на буквы имени Люсии.
— Она знала, что ты придёшь?
Я достал из кармана её письмо и развернул последнюю строку.
«Габриэль, если однажды они назовут тебя папой, не бойся ответить».
Я прочитал это вслух.
Рената прижалась к моему плечу.
Альма сжала мою руку сильнее.
И тогда маленький колокольчик над могилой ответил за меня.
Пропустили начало?
