ЧАСТЬ 4
Я перечитал строку трижды.
Подпись действительно походила на мою.
— Я этого не подписывал, — сказал я.
Гамильтон забрал лист и поднёс его к лампе. Бумага была тёплой, будто её только что держали в руках.
— Перевод оформлен сегодня в десять сорок две.
— В десять сорок две мы были у вас в кабинете, — сказала Ава.
Отец вытер лоб носовым платком.
— Может, Оуэн сделал это заранее и забыл.
Я повернулся к нему.
— Ты сам только что сказал, что я ничего не умею, кроме как рисовать. А теперь утверждаешь, что я провернул перевод на несколько миллионов?
Он пожал плечами.
— Люди меняются.
Мистер Белл подошёл к столу и указал на нижний угол документа.
— Здесь нет печати банка.
Гамильтон поднёс лист ближе.
— И бумага не из этого комплекта. Это копия, подложенная для паники.
Ава выдохнула.
— Значит, деньги не исчезли?
— Нет, — ответил адвокат. — Но кто-то хотел, чтобы Оуэн так подумал.
За стеной мастерской зазвонил старый телефон. Этот аппарат дед оставил подключённым к внутренней линии, хотя им почти не пользовался. Звонок звучал резко, как металлический удар.
Я снял трубку.
— Слушаю.
— Оуэн? — раздался женский голос. — Меня зовут Лидия Морроу. Я работала в банке, где хранились счета вашего деда.
— Откуда у вас мой номер?
— Раймонд оставил его в запечатанной инструкции. Если после его смерти кто-то предъявит вам распоряжение с вашей подписью, я должна была позвонить.
Я посмотрел на Гамильтона.
— Что произошло?
— Вчера вечером ваш отец пришёл в банк с доверенностью. Он утверждал, что вы тяжело заболели и не можете распоряжаться наследством.
Мать резко сказала:
— Это клевета!
Лидия продолжила:
— Мы отказали ему. Тогда он достал копию медицинской справки и сказал, что имеет право действовать за вас. Но Раймонд предусмотрел подобное. На счёте стоит двойная защита: перевод возможен только после личной встречи с Оуэном и проверки его старой печати.
Я вспомнил маленькую латунную печать, которую дед подарил мне в день открытия мастерской. Она лежала в ящике письменного стола, завёрнутая в выцветшую тряпицу.
— Она у меня, — сказал я.
— Хорошо. Не передавайте её никому. И ещё: настоящего перевода не было. Но отец пытался снять со счёта семьсот тысяч долларов через доверенность.
В трубке щёлкнуло.
— Запись разговора с банком сохранена в журнале операций, — добавила Лидия. — Её заверит главный управляющий.
Отец резко шагнул ко мне.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Эти деньги должны были вернуть то, что я потерял.
— Ты потерял их сам.
Он рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Раймонд обещал мне помощь. Я вложился в участок, который потом обесценился. Мне пришлось закрывать долги.
Гамильтон раскрыл договор.
— Вы проиграли деньги не на участке. Вы перевели их на личный счёт и купили долю в компании, которая принадлежит вашей супруге.
Мать повернулась к нему.
— Ты сказал, что это наши накопления.
Отец замер.
В комнате вдруг рухнуло не наследство, а их союз. Мать медленно сняла обручальное кольцо и положила его рядом с бухгалтерской книгой.
— Ты использовал и его, и меня, — сказала она.
— Маргарет, не начинай.
— Я уже начала.
Она достала телефон.
— Я позвонила своему юристу утром. Он сказал, что я могу потребовать раздел имущества и вернуть деньги, о которых не знала.
Отец посмотрел на неё так, будто она стала незнакомкой.
Ава стояла у верстака и гладила ладонью выцарапанную надпись «Раймонд и Белл». Затем протянула мне конверт из жестяной коробки.
— Открой.
Внутри было короткое письмо деда.
«Оуэн, если они начнут обвинять друг друга, не превращай свою жизнь в продолжение их войны. Мастерская — твоя. Но если захочешь продать её, продай. Я оставляю тебе не стены, а возможность выбирать».
Я закрыл глаза.
Дед знал, что я могу захотеть избавиться от каждого предмета, который напоминал о семье.
Но мастерская была не их памятью.
Она была местом, где я впервые стал собой.
— Что ты сделаешь? — спросила Ава.
Я посмотрел на старый подъёмник, на пятна масла на бетонном полу, на жестяную коробку с моими первыми чеками.
— Оставлю мастерскую.
Отец усмехнулся.
— Ты даже не умеешь ею управлять.
— Зато знаю, кому доверить управление.
Я повернулся к мистеру Беллу.
— Поможете мне открыть здесь мастерские для подростков? Рисование, ремонт, работа с металлом. Бесплатно для тех, кому некуда идти.
Он снял кепку и прижал к груди.
— Раймонд именно об этом мечтал.
Гамильтон начал оформлять документы на фонд. Ава вызвалась вести счета и отказалась от любой доли наследства, кроме денег на обучение. Мать уехала одна, оставив отцу его чёрный пиджак и бумаги о разделе имущества.
Отец остался возле верстака.
— Оуэн, я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Но хотел, чтобы вышло иначе.
Он посмотрел на латунную печать в моей ладони.
— Ты правда думаешь, что дед любил тебя больше нас?
Я положил печать на стол.
— Нет. Он просто любил меня без условий.
Генри коснулся края верстака, но я остановил его жестом.
— Не трогай.
Он убрал руку.
На следующий день я отнёс документы в банк вместе с настоящей печатью. Попытку перевода отменили, поддельное распоряжение передали на проверку, а все счета закрыли от чужих доверенностей. Отец потерял доступ к деньгам, которые считал уже своими. Мать забрала из дома только личные вещи и коробку с письмами деда. Она не просила прощения. Пока нет.
Но через неделю она пришла в мастерскую и молча положила на стол связку ключей от семейного гаража.
— Там твои старые рисунки, — сказала она. — Я не выбросила.
Я не ответил сразу.
— Почему?
Она посмотрела на магнит в форме красного грузовика, который я снял с холодильника деда и прикрепил к шкафу с красками.
— Потому что иногда человек понимает, что потерял, только когда уже не может это купить.
Я не обнял её.
Но позволил забрать себе один рисунок — тот, где дед стоял у подъёмника, а из его кармана торчал карандаш.
В тот вечер мистер Белл включил свет над верстаком. Ава разложила на столе первые бланки для ребят, которые придут учиться. Я поставил жестяную коробку рядом с банками краски.
Сверху лежал чек на семь долларов — самый первый, который дед приклеил к холодильнику.
Под ним я написал название будущей мастерской.
«Раймонд и Белл. Место, где никто не обязан становиться чужим».
Пропустили начало?