ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды.
Офелия увидела выражение моего лица и отступила к кухонному столу. На нём стояла моя мамина кружка с отколотой ручкой.
— Кто вам написал? — спросил Маурисио.
— Человек, который знает, что произошло с кредитом.
— Это ловушка.
— Возможно.
Я убрала телефон в карман.
— Но ты почему-то испугался раньше меня.
Он провёл ладонью по мокрым волосам.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Ты хотел, чтобы моя мать исчезла из квартиры, а я подписала бумагу задним числом. Не прячься за словами «так вышло».
Мама стояла у стены, придерживая ладонью ремень дорожной сумки. Я заметила на нём вышитую жёлтую птицу — она сама пришила её много лет назад, чтобы не перепутать сумку на автовокзале.
— Доченька, поезжай, — сказала она. — Я останусь с Кларой.
— Нет. Ты поедешь со мной.
Офелия резко подняла голову.
— А меня ты выставишь на улицу?
Я посмотрела на персиковую накидку, на мамины банки, сложенные в чужом шкафу, и на женщину, которая несколько часов назад решила, что может распоряжаться чужой старостью.
— Вы сами пришли сюда без разрешения. Но я не стану вышвыривать вас ночью. Клара вызовет для вас машину, а переночевать вы можете у своей сестры. Завтра утром я передам ей вещи.
— Мой сын сказал, что квартира моя!
— Ваш сын сказал много вещей. Теперь он будет отвечать за каждую.
Маурисио вздрогнул.
Он всегда боялся не бедности, а стыда. Ему было важно выглядеть перед родственниками успешным человеком, который помогает матери и уверенно управляет деньгами. На самом деле он четыре месяца скрывал просроченные платежи, потерял работу в фирме тестя и набрал займов, чтобы сохранить дорогую машину.
Об этом я узнала утром.
В девять часов мы приехали в небольшую нотариальную контору на улице Сальвадора Диаса. Со мной были мама, Марина и Клара. В комнате пахло пылью от папок и мятным чаем.
Нас встретил мужчина лет пятидесяти.
— Меня зовут Рауль Мендоса. Я был оценщиком, которого прислал банк.
Он положил на стол фотографию.
На ней была моя квартира. На двери висела табличка с надписью «Объект свободен».
— Ваш муж сказал, что собственница согласна на залог, но находится за границей и подпишет бумаги после возвращения. Я усомнился, потому что в квартире жила пожилая женщина.
— Почему вы не сообщили мне?
— Я пытался. Но ваш муж позвонил начальнику отдела и попросил заменить меня. Тогда я сохранил копии.
Рауль передал Марине конверт. Внутри лежали заявление Маурисио, копия паспорта Офелии и расписка, согласно которой она якобы получила от меня сто двадцать тысяч песо за право проживания.
Я почувствовала, как у меня немеют губы.
— Здесь стоит моя подпись.
— Она поддельная, — сказала Марина. — Но есть ещё кое-что.
Она повернула расписку.
На обороте рукой Маурисио было написано: «После перевода закрыть старый долг. Остаток оставить мне».
Офелия, приехавшая вслед за нами, увидела записку и схватилась за спинку стула.
— Ты сказал, что деньги нужны на лечение!
Маурисио побледнел.
— Мама, я собирался всё вернуть.
— Ты продал дом Валерии ради своей машины?
— Я не продавал!
— Ты поселил меня туда, чтобы банк поверил, будто я владелица? — Офелия уже плакала, но голос её не смягчился. — Ты сказал, что если я подпишу, квартира останется в семье.
Маурисио повернулся ко мне.
— Я думал, что успею заработать.
— Поэтому ты выгнал мою мать?
— Мне нужно было, чтобы оценщик увидел квартиру свободной. И чтобы ты не задавала вопросов.
Вот оно.
Не забота о матери. Не жара. Не семейная помощь.
Ему нужен был мой дом как последняя вещь, которую можно заложить, когда всё остальное уже рассыпалось.
Марина передала банку письменное возражение и приложила копии документов. Рауль отказался от оценки. Компания, оформленная на Офелию, лишилась единственного имущества, под которое Маурисио собирался получить деньги.
Но на этом он не остановился.
— Валерия, если ты подашь заявление о подделке, я потеряю работу и возможность выплатить долг.
— Ты уже потерял моё доверие.
— Ты хочешь уничтожить меня?
Я долго смотрела на него.
Потом достала из сумки папку, которую принесла накануне.
— Нет. Я хочу вернуть себе то, что ты пытался отнять.
Внутри лежал договор купли-продажи, оформленный ещё до нашего брака, и отдельное соглашение о том, что квартира не является совместным имуществом супругов. Я хранила оригиналы у нотариуса, потому что однажды Маурисио уже просил «положить их в сейф», а потом слишком долго не хотел возвращать.
Он увидел дату и опустил плечи.
— Ты заранее готовилась к разводу?
— Нет. Я заранее защищала квартиру для мамы. Просто не думала, что защищать её придётся от мужа.
Офелия села рядом со своим сыном.
— Я виновата, — сказала она. — Я поверила ему. Я выгнала Терезу и повторяла то, что он говорил. Думала, что если у меня будет жильё, он снова станет тем мальчиком, которым был до долгов.
Мама подошла к ней.
— Вы могли просто попросить помощи.
— Я просила. Он обещал, что вы не узнаете.
— А вы согласились выгнать меня?
Офелия заплакала.
— Да.
Мама кивнула, и в её лице не было торжества.
— Тогда живите с правдой, а не в моей квартире.
Мы вернулись туда после обеда. Офелия собрала свои вещи сама. Она аккуратно сложила на кровать мамину накидку, но мама не стала её забирать.
— Оставьте, — сказала Тереза. — Мне она больше не нужна.
Маурисио стоял в коридоре с ключами на ладони.
— Я могу переехать к матери и платить ей за жильё, пока не разберусь.
— Нет. Вы оба поедете к её сестре. Квартира будет закрыта до замены замков.
— А наш брак?
Я посмотрела на него.
— Завтра я подам заявление на развод. Не из-за того, что ты взял ключи. Из-за того, что ты увидел в моей матери препятствие, а в моей собственности — способ спасти себя.
Он сжал ключи так сильно, что металл впился в кожу.
— Ты никогда меня не простишь?
— Прощение не вернёт то, что ты сделал. Но я не стану всю жизнь носить твою вину внутри себя.
На следующий день мастер снял старый замок. Мама стояла рядом и держала коробку с теми самыми булочками, которые я купила перед тем, как увидела её на лестнице. Одна булочка раскрошилась на крышке, и она рассмеялась — тихо, почти робко.
Я повесила на стену медный колокольчик из Оахаки.
Он звякнул, когда в комнату вошёл Рауль с последним письмом из банка: сделка отменена, квартира не обременена, а все дальнейшие претензии направлены Маурисио и компании Офелии.
Мама поставила на подоконник горшок с геранью.
— Доченька, — спросила она, — можно я сегодня приготовлю ужин?
— Только если не станешь снова продавать пирожки до полуночи.
— Тогда приготовлю два.
Мы улыбнулись друг другу.
В тот вечер я не чувствовала победы. Победа бывает громкой, а у нас просто снова стояла на месте каждая вещь: герань, банки с вареньем, медный колокольчик и мамина чашка с отколотой ручкой.
За стеной Маурисио спорил по телефону с банком. Его голос становился всё тише, пока не исчез за лестничной площадкой.
Мама разрезала первую булочку и протянула мне половину.
— Видишь? — сказала она. — Я всё-таки вернулась домой.
И медный колокольчик над дверью ответил ей коротким, ясным звоном.
Пропустили начало?