ЧАСТЬ 4
Звонок продолжался всего сорок секунд, но за это время праздник окончательно превратился в комнату, где каждый предмет свидетельствовал против Маурисио.
Мама стояла возле стола, прижимая к себе смятый букет. Отец держал телефон обеими руками и смотрел на меня, будто боялся спросить, насколько всё плохо.
— Какой документ? — спросила я у Росы.
Нотариус достала из папки копию ещё одной доверенности.
— Разрешение на получение займа от имени Рохелио Варгаса. По нему ваш отец якобы поручился за кредит вашего мужа.
Отец резко сел.
— Я никогда не поручался.
— Я знаю, — ответила Роса. — Именно поэтому не заверила первый пакет. Но эту бумагу Маурисио отнёс в другую контору, где никто не знал вашего отца лично.
Маурисио провёл ладонью по лицу.
— Я не думал, что они так быстро подадут требование.
Слова упали в комнату тяжелее разбитого бокала.
Беатрис повернулась к сыну.
— Ты сказал, что всё уже улажено.
— Я сказал, что улажу.
— Ты сказал, что квартира будет нашим обеспечением.
Отец поднялся.
— Нашим?
Беатрис замерла.
Маурисио закрыл глаза. Он понял, что мать только что произнесла вслух то, что он шесть лет прятал за разговорами о достоинстве и правильных людях.
Я подошла к нему.
— Сколько ты должен?
— Это не касается тебя.
— Ты использовал мои деньги, мои документы и дом моих родителей. Теперь касается.
Он посмотрел на гостей. Те уже не притрагивались к еде. Один из двоюродных братьев Беатрис тихо убрал в карман автомобильные ключи, словно хотел исчезнуть прежде, чем его попросят вернуть подарок.
— Четыреста семьдесят тысяч, — сказал Маурисио.
Мама тихо ахнула.
— Песо? — переспросила я.
Он кивнул.
— Долги накопились после неудачного бизнеса. Я хотел открыть зал, потом вернуть всё из прибыли.
— А если бы не получилось?
Маурисио ничего не ответил.
Роса разложила на столе документы и попросила всех поставить подписи под заявлением об отзыве разрешений. Серхио принёс из своей квартиры принтер. Бумаги печатались прямо рядом с тарелками, где ещё блестел жир от дорогого мяса.
Я позвонила в банк и заблокировала все совместные счета. Оказалось, что Маурисио уже оформил дополнительную карту на моё имя и несколько раз снимал деньги небольшими суммами, чтобы это не бросалось в глаза.
Каждое снятие было для меня отдельным ударом.
Две тысячи — за аренду зала.
Три с половиной — за кресла.
Пять — за вывеску.
Восемнадцать — за сегодняшнюю ложь.
— Почему ты не сказал мне? — спросила я.
Он опустил взгляд на торт моего детства.
— Потому что ты бы остановила меня.
— Именно поэтому ты меня и обманул.
Маурисио сделал шаг ко мне.
— Лусия, я хотел, чтобы ты гордилась мной.
Я почти рассмеялась, но смех застрял в горле.
— Ты хотел, чтобы тобой гордилась твоя мать. А меня использовал как лестницу.
Беатрис сжала губы.
— Не смей обвинять моего сына. Если бы твои родители помогли вам деньгами, ничего бы не случилось.
Отец посмотрел на неё спокойно.
— Мы помогли им жильём. Вы решили, что это делает нас ниже вас.
И тут Маурисио сделал то, чего никто не ожидал. Он достал из внутреннего кармана конверт и положил его перед отцом.
— Это расписка, — сказал он. — За всё, что вы потратили на квартиру и на нас.
Я открыла конверт. Внутри лежал лист, на котором Маурисио подсчитал каждый месяц проживания, ремонт и коммунальные платежи, а внизу написал: «Обязуюсь вернуть при продаже квартиры».
Он готовился продать жильё, не имея на него права.
Отец прочитал расписку и разорвал её пополам.
— Ты не должен мне денег за то, что я хотел, чтобы моя дочь была в безопасности. Но теперь ты должен ей правду.
Маурисио сел на стул. Его дорогие часы остановились после падения на плитку, и тонкая стрелка застыла на семи минутах после половины седьмого.
Я собрала свои документы, банковские карты и семейные фотографии. Затем положила ключи от квартиры на стол перед ним.
— Ты уедешь сегодня.
— Куда мне идти?
Я посмотрела на Беатрис.
— К матери. Ведь именно ради её одобрения ты всё это устроил.
— Она не примет меня, — прошептал он.
Беатрис отвела глаза. Её ожерелье зацепилось за пуговицу платья, и она никак не могла его отцепить.
Потом Роса сообщила, что кредитная компания отозвала требование после её письменного подтверждения о подделке документов. Банк заблокировал операции. Владелец зала, которому Маурисио задолжал аренду, забрал мебель в счёт долга. Его грандиозное предприятие исчезло за одну ночь, потому что существовало только на чужих деньгах и чужом имени.
Но самое тяжёлое ждало меня не в бумагах.
Мама принесла на кухню торт. Крем успел осесть, шоколадная глазурь треснула, а одна сторона коробки промокла. Отец поставил рядом три пластиковые тарелки и нашёл в шкафу старые чайные ложки.
— Мы могли бы отметить в другом месте, — сказала мама.
Я покачала головой.
— Я хочу съесть именно этот торт. Здесь. С вами.
За стеной Маурисио собирал вещи. Он не кричал и не просил оставить его. Только однажды остановился в дверях кухни.
— Лусия, я действительно любил тебя.
Я посмотрела на его разбитые часы.
— Возможно. Но любовь не подделывает подписи.
Он опустил голову и ушёл.
Я не знала, что будет дальше. Мне предстояло закрыть общий счёт, вернуть банку документы и объяснить начальнице, почему я не смогу выйти на работу утром. Мне пришлось признать, что шесть лет я называла терпением то, что на самом деле было страхом разрушить красивую картину.
Но рядом сидели родители. Они не требовали объяснений. Не упрекали. Мама просто отрезала мне кусок торта с той стороны, где глазурь уцелела.
— С днём рождения, моя девочка, — сказала она.
Я взяла вилку и впервые за весь вечер почувствовала вкус шоколада.
Через час отец собрал с пола осколки бокала. Мама забрала свои жёлтые герберы из вазы Беатрис и поставила их в обычную стеклянную банку из-под варенья.
На столе осталась только одна нетронутая тарелка — место Маурисио.
Я убрала её не сразу. Сначала положила рядом разорванную расписку, чтобы отец видел: она больше ничего не значит.
А потом мама включила старую песню, под которую я танцевала в детстве, и отец поднял пластиковый стакан с лимонадом.
— За тридцать четыре года, — сказал он.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— И за то, что вы всё-таки приехали.
Отец посмотрел на меня поверх стакана.
— Мы бы приехали к тебе даже пешком.
За окном внизу стоял их синий «Ниссан», а на заднем сиденье всё ещё лежала смятая коробка от торта. Я достала из неё последнюю целую шоколадную розу и положила на тарелку рядом с маминым букетом.
В тот вечер мой день рождения спас не дорогой праздник, не чужое ожерелье и не слова человека, который называл унижение заботой.
Его спасли герберы, старый автомобиль и торт, который отец вёз через весь город.
И когда мама задула единственную свечу, отец сказал:
— За тебя, Лусия. В следующий раз мы войдём сразу.
Пропустили начало?