ЧАСТЬ 4
— Где вы взяли мой адрес? — спросила я.
В трубке повисла короткая пауза.
— Его указал человек, который представился вашим сыном, — ответила женщина. — Но важнее другое. Вчера кто-то пытался оформить распоряжение на остаток денег от продажи дома.
Я посмотрела на Митчелла.
Он стоял у стола, сжимая папку так, что побелели костяшки.
— На чьё имя? — спросила я.
— На имя компании, зарегистрированной вашим сыном Дугласом Харпером.
Бартоломью медленно поставил чашку.
— Вот зачем они торопились вернуть вас.
— Не вмешивайтесь, — бросил Митчелл.
— Я вмешался в тот день, когда увидел, как вы разговариваете с собственной матерью.
Я подняла руку.
— Хватит.
Митчелл замолчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Он просто понял: теперь каждое слово будет иметь цену.
Я снова поднесла телефон к уху.
— Что нужно сделать?
Нотариус объяснила, что продажа дома была законной. Моя подпись стояла на договоре, а покупатель уже получил зарегистрированное право собственности. Но доверенность, которую пытались использовать после сделки, была поддельной. Кроме того, нотариальная контора готова была передать мне копии всех документов и направить заявление о попытке мошенничества в соответствующие службы.
Я записала адрес электронной почты на обороте старого чека из галереи.
— Мама, — сказал Митчелл, — Дуглас просто хотел защитить деньги.
— От кого?
Он отвёл взгляд.
— От людей, которые могут воспользоваться твоей доверчивостью.
— Например, от меня самой?
— Ты улетела к незнакомому мужчине на другой конец света.
— Я приехала к человеку, который пригласил меня на кофе. А ты прилетел за моей доверенностью.
Он вздрогнул.
В гостиной пахло кофе, воском и эвкалиптом. Над нами висела лодка Теодора, и я вдруг увидела не картину, а всю нашу жизнь: больничный коридор, выписку Митчелла, пустой конверт после продажи, руки мужа, которые никогда не жаловались.
— Я думал, ты оставишь деньги детям, — тихо сказал Митчелл.
— Ты думал, что я оставлю вам себя. Как всегда.
— Мы не хотели тебя потерять.
— Вы потеряли меня задолго до самолёта. Просто заметили это, когда я перестала оплачивать ваши счета.
Митчелл сел. Впервые за весь разговор он выглядел не взрослым мужчиной, приехавшим забрать документы, а мальчиком, которого Теодор когда-то нёс на руках из больницы.
— Я не знал, что отец продал картину ради меня, — сказал он.
— Тебе было четырнадцать.
— Но потом вы могли рассказать.
— Я не хотела, чтобы ты жил с долгом.
— А я всю жизнь думал, что вы просто обязаны помогать.
Эта фраза оказалась больнее любой угрозы.
Я подошла к камину и сняла картину с крючка.
— Я не заберу её, — сказала я.
Митчелл поднял голову.
— Почему?
— Потому что Бартоломью хранил её тридцать пять лет. Он не превращал её в семейный трофей. Он каждый день видел в ней человека, который пытался спасти сына.
Бартоломью нахмурился.
— Вы хотите оставить картину мне?
— Я хочу, чтобы она осталась там, где её история не будет переписана.
Он осторожно коснулся рамы.
— Тогда письмо должно быть у вас.
Я покачала головой.
— Нет. Письмо должно остаться вместе с картиной. Но я возьму копию.
— А деньги? — спросил Митчелл.
Я достала из сумки папку с договором продажи.
— Часть я отдам на программу помощи пожилым людям, которых дети считают удобными кошельками. Остальное потрачу на путешествие и лечение, если понадобится. Не вам решать, как долго мне ещё быть живой.
Он закрыл глаза.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонила Бренда.
— Мама, — сказала она, едва я ответила. — Митчелл уже у тебя?
— Да.
— Он всё объяснит. Дуглас просто перестраховался.
— Пусть объяснит сам.
— Ты собираешься разрушить семью из-за денег?
Я посмотрела на письмо Теодора.
— Нет. Семью разрушили не деньги. Её разрушило убеждение, что моя любовь выдаётся по расписанию и никогда не заканчивается.
Бренда всхлипнула.
— А внуки?
— Я люблю их. Но они не являются залогом, которым можно удерживать меня дома.
Митчелл встал.
— Я могу вернуть доверенность, — сказал он.
— Не мне. Нотариусу. И скажи Дугласу, что документы отправлены туда же.
Он кивнул.
— Ты правда не вернёшься?
Я посмотрела на карту маршрута, приколотую к стене Бартоломью. Следующей остановкой значился небольшой остров, где росли редкие орхидеи и работал старый садовник, с которым хозяин дома давно переписывался.
— Я вернусь, когда сама захочу увидеть вас. Не когда вам понадобится моя подпись.
Митчелл подошёл к картине.
— Можно мне прочитать письмо?
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что сначала ты должен понять, что оно написано не для того, чтобы снять с тебя вину.
Он кивнул и вышел, забрав папку, но оставив на столе поддельную доверенность. Я сложила её рядом с нотариальным чеком.
Через час Бартоломью снова повесил картину над камином. Я встала напротив лодки. На воде Теодор оставил тонкую белую дорожку — почти незаметную, если не знать, куда смотреть.
— Он действительно обещал нарисовать сто картин? — спросил Бартоломью.
— Сто одну. Говорил, что первая будет для меня, а остальные — чтобы я не скучала.
— Он был романтиком.
— Он был человеком, который слишком долго откладывал жизнь.
Бартоломью протянул мне кисть, лежавшую возле старой коробки с красками.
— Тогда напишите рядом с ним свою.
Я усмехнулась.
— Я не умею рисовать.
— Вы умеете смотреть. Для начала этого достаточно.
Я поставила на бумаге маленькую точку синей краской — там, где лодка касалась воды.
И вдруг поняла, что письмо Теодора больше не тянет меня назад. Оно не возвращало прежний дом, детей или годы, которые я отдала без счёта. Оно просто показывало: мой муж тоже хотел для меня берега, к которому я однажды доберусь сама.
На следующий день Бартоломью подписал новый лист для рамы. Я написала на нём дату, своё имя и название картины: «Лодка, которая дождалась».
Подпись вышла неровной.
Но рядом с инициалами Теодора она выглядела удивительно уверенно.
— Куда дальше? — спросил Бартоломью, раскладывая на столе карту.
Я провела пальцем по зелёному острову в океане.
— Туда, где растут орхидеи.
И, пока он смеялся над моим произношением местных названий, я впервые поправила маршрут не ради чьей-то просьбы, а ради своего следующего утра.
Над камином лодка Теодора смотрела в туман, а рядом с ней уже сохла моя маленькая синяя точка.
Пропустили начало?
