ЧАСТЬ 4
…это была не полиция и не чиновник.
На пороге стояла Рут.
Она держалась за трость, а на её плечах висело короткое шерстяное пальто с красной вышивкой на воротнике. Лицо у неё было усталым, но взгляд — твёрдым.
— Я приехала сама, — сказала она. — Потому что некоторые вещи нельзя отправлять по почте.
Ной бросился к ней.
— Ты знала, что она моя мама?
Рут не стала отворачиваться.
— Знала.
— И не сказала?
— Я обещала защищать тебя, пока ты не сможешь сам решить, что делать с правдой.
Ной смотрел на неё, словно пытался собрать из отдельных кусочков весь свой мир.
— А теперь могу?
— Теперь ты имеешь право знать всё.
Отец шагнул к ней.
— Ты больна и не понимаешь последствий.
Рут ударила тростью по плитке.
— Я прекрасно понимаю последствия, Виктор. Особенно те, которые ты прятал в папках.
Она достала из сумки толстый конверт цвета топлёного молока. На нём стояла печать нотариальной конторы и дата, написанная чёрными чернилами.
Отец увидел его и отступил.
— Ты обещала, что уничтожишь это.
— Я обещала, что не отдам это тебе.
Мама закрыла лицо ладонями.
— Рут, почему ты столько лет молчала?
— Потому что Виктор убедил меня, что Елена сама отказалась от ребёнка. Он показал мне письмо с её подписью. Только через много лет я заметила: в фамилии была лишняя буква. Подпись подделали.
— Почему не сказала раньше? — спросила я.
Рут посмотрела на меня.
— Потому что к тому времени Ной уже называл меня мамой. Я боялась, что правда разорвёт его пополам.
— А теперь? — спросил Ной.
— Теперь ложь уже разрывает тебя.
Он опустил глаза на свою бабочку.
— Я всегда думал, что меня бросили, потому что со мной что-то не так.
У мамы вырвался тихий стон.
— Нет, мой мальчик. Никогда. Я бросила тебя не потому, что ты был не таким. Я была семнадцатилетней девочкой, которую запугали взрослые, и потом слишком долго трусила признаться.
Ной долго молчал. Затем спросил:
— Почему ты не пришла, когда я учился кататься на велосипеде?
Мама не стала оправдываться.
— Потому что не заслуживала стоять рядом. Но я каждый год оставляла деньги на твоё лечение и обучение через благотворительный фонд.
Рут нахмурилась.
— Деньги оставляла она. Но Виктор забирал их себе. Он говорил, что фонд закрыт.
Все повернулись к отцу.
Он открыл рот, но слова застряли. Потом резко засмеялся.
— Вы хотите сделать из меня чудовище из-за нескольких переводов?
— Не нескольких, — сказала Рут. — Семнадцать лет. Вот выписки.
Она достала пачку банковских листов и бросила их на стол. Бумаги разлетелись по плитке, как белые птицы. На каждой стояли суммы, даты и одна и та же подпись Виктора.
Я подняла первый лист. Перевод был сделан через три дня после моего рождения.
— Ты брал деньги, которые мама отправляла Ною?
Отец посмотрел на меня.
— Я содержал этот дом.
— Ты говорил, что у нас нет денег на моё художественное училище.
— Ты всё равно не поступила бы.
Эта фраза ударила сильнее любой пощёчины.
Ной медленно снял с пальца серебряный перстень, который ему подарила Рут.
— Дед оставил мне деньги не для того, чтобы ты их украл.
— Ты не способен ими распоряжаться, — прошипел Виктор.
— Способен выбрать того, кто поможет.
Ной посмотрел на меня.
— Лера, ты поможешь мне?
Вопрос был простым, но внутри меня что-то окончательно встало на место.
— Если ты попросишь — да. Не потому, что ты мой брат. Потому что ты мой человек.
Он кивнул, а потом повернулся к маме.
— Я не могу сразу назвать тебя мамой.
— Я понимаю.
— Но можешь остаться на выпускном.
Мама прикрыла рот рукой.
— Ты правда этого хочешь?
— Не знаю. Но хочу попробовать.
Отец смотрел на нас, будто потерял не деньги, а право управлять всей комнатой. Он сунул руку в карман, достал ключи от машины и сжал их до побелевших костяшек.
— Вы пожалеете, — сказал он.
Рут подняла конверт.
— Завтра эти документы будут у нотариуса. А сегодня ты можешь уйти сам, Виктор. Без угроз, без приказов и без чужих денег.
Он направился к лестнице, но Ной остановил его.
— Подожди.
Отец обернулся.
Ной поправил бабочку и заговорил очень спокойно:
— Ты сказал, что я никогда не смогу жить самостоятельно. Тогда смотри внимательно. Я сам решаю, с кем танцевать.
Он взял меня под руку.
Мы вышли из дома втроём: я, Ной и Рут. Мама ехала следом, всё ещё не уверенная, имеет ли право занимать место рядом. У школьного зала пахло воском, сладкой газировкой и горячими гирляндами. На стене висел плакат с надписью «Последний танец», а возле сцены уже собирались одноклассники.
Ной остановился у входа.
— Лера, я передумал.
— Насчёт танца?
— Насчёт медленного. Я не хочу скучных песен.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты сам выберешь музыку.
Он подошёл к диджею и попросил поставить песню из старого фильма о динозаврах. Тот сначала растерялся, потом пожал плечами и включил смешной быстрый мотив.
Мы вышли на площадку. Ной танцевал неловко, широко размахивая руками, а я повторяла его движения. Рут хлопала в ладоши. Мама стояла рядом и плакала, не пытаясь спрятаться.
Через минуту Ной протянул ей руку.
— Ты тоже обещала мне один танец.
Мама не ответила. Она просто вошла в круг.
Когда музыка закончилась, Ной снял с моей сумочки золотого тираннозавра и приколол его к воротнику матери.
— Теперь у нас семейный динозавр, — сказал он.
Мама прижала ладонь к маленькой металлической фигурке.
А я увидела, как Ной впервые за вечер улыбнулся не для того, чтобы успокоить нас, а потому что сам выбрал этот момент.
— Пойдём, сестрёнка, — сказал он. — Нам ещё докажут, что медленные песни переоценены.
Пропустили начало?




