ЧАСТЬ 4
— Мама, кто звонил?
Родион поднялся ко мне на несколько ступеней. На нём была та же мятая куртка, в которой он вчера отвёз меня к сараю, но теперь она висела на нём мешком. В руке он держал жестяную коробку с фотографиями.
— Женщина по имени Нина Ветрова.
Коробка выскользнула из его пальцев и стукнулась о ступеньку.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Она назвалась сестрой твоего отца.
Родион посмотрел вниз, где Ангелина ругалась с рабочими из-за коробок. Её голос поднимался по лестничной клетке, как скрежет металла.
— Я не хочу больше ничего знать про отца, — сказал он.
— А я хочу. Потому что она сказала: у него осталось письмо для тебя.
— Письмо может быть подделкой.
— Может.
— И что теперь?
Я спустилась на площадку и набрала номер Нины. Телефон был недоступен. Попробовала ещё раз. Потом ещё.
Прокофьевич вышел из квартиры, держа в руках подписанный договор.
— Варвара Гавриловна, у нас всё оформлено. Но если вам нужно куда-то ехать, я отвезу.
— Отвезите нас к сестре Михаила.
Родион резко повернулся.
— Нас?
— Тебя это касается.
Ангелина вцепилась в его рукав.
— Ты никуда не поедешь. У нас вещи на улице, у меня давление, а твоя мать ещё будет устраивать расследования!
Родион посмотрел на её пальцы, сжимавшие ткань.
— Отпусти.
Она отпустила не сразу.
— Ты меня бросишь из-за этой старухи?
Я увидела, как сын вздрогнул. Не от слов, а от привычного обвинения. Раньше он всегда бросался ей на помощь. Теперь просто поднял коробку с фотографиями.
— Я вернусь, — сказал он.
— Куда? — крикнула Ангелина.
Родион не ответил.
Через двадцать минут мы ехали в машине Прокофьевича. За окном тянулись мокрые гаражи, автобусные остановки и голые деревья. Родион сидел рядом со мной на заднем сиденье, положив коробку на колени.
— Ты правда отдала ему деньги за квартиру? — спросил он.
— Твоему отцу?
— Да.
— Да. Он проиграл зарплату и хотел продать свою долю. Твой дед помог мне выкупить её. Михаил расписался, что больше не претендует на жильё. Но позже убедил тебя, будто всё принадлежит ему.
— Я помню, как он говорил: «Когда вырастешь, квартира будет твоей». Я ему верил.
— Он умел говорить так, чтобы ему верили.
— А ты почему молчала?
Я посмотрела на его руки. На большом пальце осталась тёмная полоска машинного масла.
— Потому что после его смерти ты каждую ночь просыпался и спрашивал, когда папа вернётся. Я не хотела добавлять тебе его ложь к твоей тоске.
Родион отвернулся к окну.
— Но ты позволила мне вырасти таким же.
Эти слова больнее всего сказанного за последние сутки.
Дом Нины стоял в старом квартале возле трамвайного кольца. На третьем этаже горела одна лампа. Дверь нам открыла сухощавая женщина лет семидесяти. У неё был разбит подбородок, а на виске темнела свежая ссадина.
— Вы Нина?
— Да. Входите скорее.
Она заперла за нами дверь и прислонилась к ней спиной.
— Кто на вас напал? — спросил Родион.
— Ваш отец приходил сюда незадолго до смерти. Не Михаил. Человек, которому он задолжал.
Нина достала из шкафа деревянную шкатулку. На крышке были выжжены две буквы: «М. В.».
— Михаил оставил её у меня, сказав, что если с ним что-то случится, я должна отдать её Варваре или его сыну.
Родион смотрел на шкатулку так, будто она могла укусить.
— Почему вы не отдали её раньше?
— Потому что мне угрожали. А сегодня тот человек снова пришёл. Он искал вот это.
Нина подняла двойное дно. Под ним лежал сложенный лист и маленькая латунная печать.
Я узнала печать сразу. Ею отец заверял документы дорожного управления.
Нина протянула письмо Родиону.
— Читай сам.
Он развернул лист. Бумага была в пятнах, буквы расплывались, но подпись оставалась чёткой.
«Родион, если ты когда-нибудь решишь, что квартира принадлежит тебе, знай: я пытался её отнять. Твоя мать спасла её и тебя. Я не имел права обещать тебе чужое. Если Варвара выгонит тебя, значит, ты стал похож на меня».
Родион дочитал до конца. Потом сел на табурет.
Нина продолжила:
— Но это не всё. Михаил взял деньги у подрядчика, когда работал на строительстве развязки. В залог он оставил копию старой расписки. Тот человек решил, что квартира всё-таки его, и поэтому следил за мной.
Прокофьевич нахмурился.
— Как его зовут?
— Сергей Лобанов. Он сейчас поставляет материалы на участок возле окружной дороги.
Я почувствовала холод не от погоды.
— На тот участок, где работает ваша бригада?
— Именно, — ответил Прокофьевич.
В этот момент у него зазвонил телефон. Он выслушал собеседника, и цвет его лица изменился.
— Что случилось? — спросила я.
— На стройплощадке пропали деньги из кассы. Лобанов уже заявил, что виноват один из моих монтажников. Он требует немедленно выгнать бригаду из вашей квартиры.
Родион поднялся.
— Это из-за меня?
— Нет, — сказала я. — Это из-за того, что кто-то понял: документы ещё существуют.
Прокофьевич сжал телефон.
— Анатолий, — сказала я, — отвезите Нину в безопасное место. А мы с Родионом поедем на участок.
— Вы не обязаны туда ехать.
— Обязана. Я всю жизнь составляла сметы. Если в цифрах есть пропажа, я её найду.
На стройке нас встретил мокрый ветер и запах горячего битума. Рабочие стояли возле вагончика, а Сергей Лобанов в дорогом плаще держал папку под мышкой.
— Вот и хозяйка квартиры, — усмехнулся он. — Значит, семейная собственность всё-таки существует?
Родион шагнул вперёд.
— Оставьте мою мать.
— Поздно защищать её после того, как выставил на улицу.
Сын сжал кулаки, но я удержала его за локоть.
— Покажите ведомость, — сказала я Лобанову.
— Вам она ни к чему.
— Тогда вы не боитесь, что я прочитаю.
Он раскрыл папку. Я пробежала глазами по цифрам и увидела ошибку: в одной строке стояло число, переписанное поверх другого. Рядом был указан номер машины, которой в день пропажи на площадке не было.
— Деньги вынесли не рабочие, — сказала я. — Их списали на доставку, которая не состоялась.
Лобанов усмехнулся.
— Вы думаете, вас будут слушать?
— Не меня. Вашу подпись.
Я показала на нижний угол ведомости. Он сам подписал получение денег за несуществующий рейс.
Прокофьевич выхватил папку.
— Вот почему вы хотели выгнать бригаду. Чтобы убрать людей, которые видели, что машина не приезжала.
Лобанов бросился к нему, но Родион перегородил дорогу.
— Не трогайте его.
Лобанов остановился. Его уверенность рассыпалась быстрее, чем мокрый песок под сапогом.
Позже выяснилось, что Нина успела передать копии документов в архив и на предприятие. Лобанов лишился подрядов и денег, а долг Михаила не перешёл ни ко мне, ни к Родиону. Договор с бригадой остался в силе.
Ангелина не поехала в сарай. Она сняла комнату у знакомой, потому что Родион отказался снова оплачивать её требования. Олеся забрала часть вещей и уехала к сестре. Их брак не разрушила моя квартира. Его разрушило то, что Родион наконец увидел: жена и тёща считали его обязанным, а он годами называл это любовью.
Через несколько дней он пришёл ко мне в санаторий. Не с цветами и не с просьбами о деньгах. В руках он держал отремонтированный радиатор.
— Я починил его, — сказал он. — Тот, что оставил тебе в сарае.
— Зачем?
— Чтобы ты не думала, будто я способен только бросать людей в холоде.
Я не ответила сразу.
Он поставил радиатор на пол.
— Я не прошу вернуться к прежней жизни. И не прошу пустить меня в квартиру. Я хочу выплатить тебе всё, что должен. За машину, за свадьбу, за то, что считал твою помощь обязанностью.
— У тебя есть деньги?
— Пока нет. Я устроился в ночную смену на склад. Буду отдавать частями.
Я посмотрела на его ладони. Они были исцарапаны, под ногтями темнела пыль.
— Начни с Нины, — сказала я. — Ей нужно заменить дверь и оплатить лечение.
Родион кивнул.
— Я уже договорился.
Это было первое дело, которое он сделал не ради похвалы Ангелины и не ради удобства Олеси.
Я вернулась в город, когда бригада ещё жила в моей квартире. В комнате стояли аккуратно сложенные инструменты, на кухне пахло щами, а на стене висел график смен. Прокофьевич встретил меня у порога.
— Ваш сын приходил, — сказал он. — Принёс деньги Нине и попросил передать вам вот это.
Он протянул мне жестяную коробку с фотографиями.
Внутри лежал снимок, где Родиону было шесть лет. Он стоял рядом со мной в резиновых сапогах и держал маленький красный флажок дорожного регулировщика. На обороте детским почерком было написано: «Мама, я построю тебе самый большой мост».
Я долго смотрела на эти слова.
Потом достала чистый лист и написала ему ответ: «Мост начинают не с обещания. Его начинают с опоры».
Вечером Родион пришёл на стройплощадку. Он не вошёл в квартиру и не позвонил мне. Просто передал через Прокофьевича конверт с первым платежом для Нины.
Я увидела его из окна подъёмного крана. Он стоял под пролётом будущего моста, держа в руках тот самый лист.
Прокофьевич спросил:
— Позвать его?
Я покачала головой.
— Пусть сначала научится стоять там, где вчера бросил другого.
Родион поднял взгляд к бетонным балкам. Между ними висел красный флажок, подхваченный ветром, и он держался на тонком шесте, упрямо обозначая место, где однажды появится дорога.
«Мама, я построю тебе самый большой мост» — прочитал он вслух.
А я ответила из темноты стройплощадки:
— Начни с первого пролёта, сынок.
Пропустили начало?




