ЧАСТЬ 4
— …добровольно передали ему право распоряжаться всеми активами фонда, — закончил голос в телефоне.
Я медленно подняла глаза на Артёма.
Он стоял у стола, держась пальцами за край белой скатерти. На ткани остались красные разводы от моего платья.
— Кто вы? — спросила я.
— Игорь Мельников, заместитель директора банка. Документы поступили сегодня в девять сорок. Мы приостановили операцию, потому что подпись вызвала вопросы.
— Пришлите копии на мою почту.
— Они уже отправлены. Но есть ещё один момент. В заявлении сказано, что вы тяжело больны и не способны самостоятельно управлять фондом.
В зале никто не шевельнулся.
Даже кондиционер будто стал работать тише.
— Я здорова, — сказала я.
— Мы это видим. Но нам потребуется ваше личное подтверждение и объяснение происхождения подписи.
— Вы его получите.
Я отключила вызов.
Артём поднял ладони.
— Елена, выслушай меня.
— Я слушаю.
— Это не то, что ты думаешь.
— Тогда объясни, почему банк получил бумаги о моей недееспособности.
Он посмотрел на Валерию.
Она отвернулась.
— Я не знал, что она это отправит, — сказал Артём.
— Врёшь, — произнесла Валерия.
Её голос был тихим, но в нём уже не осталось прежней уверенности.
— Ты сам принёс мне копии паспорта и попросил поставить подпись. Сказал, что без этого мы потеряем квартиру.
Галина Андреевна повернулась к дочери.
— Ты подписала?
— Я думала, это обычная доверенность.
— Ты думала? — Артём резко шагнул к ней. — Ты сама настояла, чтобы мы взяли деньги!
Охранник встал между ними.
Я смотрела на брата и чувствовала не ярость, а усталость. Я столько лет принимала его тревогу за слабость, обещания — за надежду, а просьбы — за доверие. Но сейчас всё стало простым.
Он не хотел спасти компанию.
Он хотел сохранить образ человека, которому завидуют.
Валерия хотела свадьбу, которую обсуждали бы месяцами.
Галина Андреевна хотела породниться с «успешным предпринимателем» и уже рассказывала знакомым, что её будущий зять скоро купит офис в центре.
А я должна была оплатить декорации, улыбаться и не задавать вопросов.
— Виктор, принесите мои документы из кабинета, — сказала я.
— Какие именно?
— Учредительные. И договор аренды зала.
Артём вздрогнул.
— Зачем?
— Чтобы все услышали окончательно.
Через несколько минут Виктор вернулся с толстой папкой и деревянной коробкой. В коробке лежала печать фонда. Я поставила её на стол рядом с бокалом, который Валерия не успела убрать.
— «Обсидиан» принадлежит обществу «Северный берег», — сказала я. — А я единственный учредитель и управляющий. Деньги фонда предназначены для содержания приюта, который основала наша мать. Не для твоей компании. Не для её платьев. Не для вашего банкета.
Галина Андреевна нахмурилась.
— Приют?
— Мама завещала мне землю и попросила превратить старую фабрику в место для женщин с детьми. Я сделала это. Артём знал. Поэтому и решил, что я не стану поднимать шум: он думал, что я побоюсь огласки.
Артём опустил голову.
— Я вернул бы всё.
— Когда?
Он молчал.
— Через месяц? Через год? После того, как банк забрал бы землю фонда?
— Я хотел попросить ещё немного времени.
— Ты просил время семь лет.
Эта фраза повисла между нами.
Валерия вдруг сняла с руки часы и положила их на стол.
— Они стоят двести тысяч. Продай их. Верни часть денег.
Артём посмотрел на неё с изумлением.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я не собираюсь отвечать за твои подписи.
— Ты сама участвовала.
— Я думала, ты всё контролируешь!
Они начали спорить, перебивая друг друга. Галина Андреевна плакала, но не из-за унижения дочери. Она плакала, глядя на разбитую мечту о богатом зяте.
Я отошла к окну, но не стала смотреть на море. На стекле отражалось моё платье: белое, мокрое, испорченное вином. В кармане сумки лежал металлический жетон с маяком. Когда-то я получила его в день открытия приюта. На обороте была выгравирована мамина фраза: «Сначала защити тех, кто не может защитить себя».
Я достала жетон и положила перед Артёмом.
— Завтра ты подпишешь отказ от всех полномочий в фонде.
— А если не подпишу?
— Банк получит заявление о подделке. И документы о переводах. Я не буду прятать тебя за семейной фамилией.
Он посмотрел на меня.
— Ты правда отправишь меня под удар?
— Я отправлю туда документы. Дальше решать не мне.
Он сжал губы.
В этот момент Виктор протянул мне телефон.
— Елена Сергеевна, звонит администратор приюта.
Я ответила.
— Что случилось?
— Девочки узнали, что сегодня вы закрыли зал ради фонда, — сказала администратор. — Они спрашивают, можно ли завтра привезти туда детей из временного отделения. У нас освободилась спальня.
Я посмотрела на зал, где несколько часов назад меня называли пятном на празднике.
— Можно, — сказала я. — Подготовьте комнату номер четыре. И отмените завтрашнюю презентацию Артёма. Теперь этот зал будет использоваться для собрания попечителей.
Артём дёрнулся.
— Ты забираешь у меня последний шанс!
— Нет. Я забираю у тебя только то, что никогда тебе не принадлежало.
Он долго смотрел на меня, потом взял ручку.
Документ лежал перед ним. Внизу оставалось место для подписи.
— Ты могла просто выгнать нас, — сказал он.
— Могла.
— Почему не сделала?
Я вспомнила, как он в детстве прятался за моей спиной от грозы. Как мама учила нас делить последний кусок пирога. Как потом он научился делить только мои деньги.
— Потому что я всё ещё твоя сестра. Но это больше не даёт тебе права быть моим хозяином.
Он подписал.
Не красиво. Не уверенно. Последняя буква поплыла вниз, словно рука устала держать прежнюю жизнь.
Валерия забрала свои часы и вышла первой. Галина Андреевна задержалась у дверей.
— Вы разрушили помолвку, — сказала она.
— Нет, — ответила я. — Я просто включила свет.
Когда они ушли, Виктор начал снимать со столов свечи. На одной из них расплавленный воск застыл кривым белым холмиком.
Я сняла мокрое платье с плеч, аккуратно сложила его на стуле и взяла папку с документами для банка.
У выхода меня остановил Артём.
— Елена.
Я обернулась.
Он держал в руке металлический жетон с маяком.
Я не заметила, как он забрал его со стола.
— Возьми, — сказал он. — Это твоё.
— Знаю.
Он протянул жетон.
Я взяла его и надела на цепочку вместо кулона.
За стеной зала уже переставляли столы для завтрашней встречи попечителей. В коридоре пахло краской, горячим металлом и чистыми полотенцами.
А на белой ткани моего платья красное пятно так и осталось — напоминанием о вечере, когда мой брат понял цену подписи, а я наконец услышала, как открывается дверь приюта для тех, кого никто не хотел видеть.
Пропустили начало?




