ЧАСТЬ 4
— Мисс Хейс, результаты генетического обследования готовы. Есть срочный вопрос по одному из детей. Вам нужно приехать сегодня. И возьмите с собой их отца…
Я не сразу поняла, что перестала дышать.
В кабинете стояли шестеро взрослых и четверо детей, но после слов врача всё пространство сузилось до телефонной трубки в моей руке.
— Что случилось? — спросила я.
— Я не могу обсуждать это по телефону. Приезжайте в клинику в течение часа.
— Это опасно?
На другом конце повисла пауза.
— Возможно. Возьмите все медицинские документы.
Связь оборвалась.
— Что с детьми? — спросил Маркус.
Его голос был уже не раздражённым и не самоуверенным. В нём появился страх, настоящий, некрасивый, человеческий.
— Я не знаю.
— Я поеду с вами.
— Ты не обязан.
— Обязан, если речь о моих детях.
София подняла голову.
— Мам, мы заболели?
Я присела перед ней и взяла её ладони в свои.
— Пока никто этого не знает. Мы просто поедем и всё выясним.
Оливия посмотрела на Маркуса.
— Ты тоже поедешь?
Он опустился перед ней на колени, не обращая внимания на дорогой костюм и рассыпавшиеся под креслом осколки бокала.
— Если твоя мама разрешит.
Оливия задумалась.
— А потом ты опять уйдёшь?
Маркус вздрогнул, будто она ударила его ладонью.
— Я не знаю, как сделать так, чтобы ты мне поверила.
— Тогда просто не обещай.
Эта фраза оказалась тяжелее любого обвинения.
Мы выехали из дома Патриции через двадцать минут. Я села за руль внедорожника, дети устроились сзади, а Маркус занял переднее сиденье. Он держал на коленях папку с письмами. Не читал. Просто не выпускал её из рук.
Патриция осталась на крыльце.
— Маркус! — крикнула она.
Он обернулся.
— Я делала это ради тебя.
— Нет, мама. Ты делала это, чтобы я никогда не узнал, кем стал.
Машина тронулась.
Дорога до клиники заняла сорок минут. За это время Маркус трижды пытался заговорить и трижды замолкал, но я не стала облегчать ему путь.
Наконец он спросил:
— Ты правда писала мне?
— Каждый месяц первый год.
— Почему прекратила?
— Потому что однажды письмо вернулось с твоей подписью на обороте. Ты написал: «Не присылай больше». Теперь я знаю, что это была не твоя подпись.
Маркус закрыл глаза.
В клинике нас встретила доктор Мириам Коул. Она провела нас в небольшую комнату с жёлтыми стенами и папками на полках.
— Сначала хорошая новость, — сказала она. — У троих детей показатели в норме.
Я сжала руку Софии.
— А у Оливии?
Врач посмотрела на Маркуса.
— У Оливии обнаружен генетический маркер, который может указывать на редкое заболевание сердца. Он не означает, что болезнь обязательно разовьётся. Но обследование нужно начать немедленно.
Оливия побледнела.
— Я умру?
— Нет, — быстро ответила я. — Доктор сказала, что нам нужно проверить сердце. Проверить — не значит потерять.
Маркус поднялся.
— Я могу быть донором?
Доктор мягко покачала головой.
— Здесь не требуется донорство. Требуется постоянное наблюдение, специальные обследования и, возможно, операция в будущем.
— Тогда я оплачу всё.
Я резко повернулась к нему.
— Деньги не заменят годы.
— Я знаю.
— Ты не можешь купить себе место рядом с ними.
— Я знаю.
— И не можешь появиться сегодня, а завтра снова исчезнуть, когда станет трудно.
Он посмотрел на Оливию, которая сидела на кушетке и теребила край своего свитера.
— Тогда я буду приходить каждый день, пока они сами не скажут, что мне пора.
— Они не обязаны принимать тебя.
— Но я обязан выдержать их отказ.
Это был первый ответ Маркуса, который не звучал как попытка победить.
Через час доктор составила план обследований. Я подписала документы. Маркус попросил копии и вписал свой номер в каждую форму. Когда регистратор спросила, кем он приходится детям, он не посмотрел на меня.
— Их отец.
Слово далось ему тяжело, но он произнёс его вслух.
На парковке дети ждали в машине. Этан прижал ладонь к запотевшему стеклу и рисовал на нём круг.
— Мам, а папа поедет с нами?
Я посмотрела на Маркуса.
— Сегодня — да. Дальше решим вместе.
— А можно я покажу ему, как мы играем в шахматы? — спросил Ноа.
Маркус сглотнул.
— Я плохо играю.
— Тогда тебе будет проще проиграть.
Ноа открыл дверцу, и Маркус впервые за весь день улыбнулся не для гостей и не для своей невесты.
— Договорились.
В этот момент подъехала машина Патриции. Она вышла одна, без пальто, с той самой металлической коробкой в руках. Подошла ко мне и протянула её.
— Здесь ещё кое-что, — сказала она.
Я не взяла коробку.
— Я знаю, что лежит внутри.
— Нет. Не знаешь.
Патриция открыла крышку. Под моей запиской лежал лист с подписью Маркуса. Но рядом находился второй документ — письмо его отца, написанное за месяц до смерти.
«Если Маркус узнает о детях, он должен сам решить, станет ли отцом. Компания не может быть причиной его выбора».
Маркус прочитал через моё плечо.
— Ты знала об этом всё это время?
— Я прочла письмо после похорон, — сказала Патриция. — И испугалась. Я решила, что лучше сохранить компанию, чем доверить сыну выбор.
— Ты украла у меня право быть отцом.
— Да.
Она не оправдывалась. Это признание прозвучало почти страшнее прежних оправданий.
Маркус взял коробку, но не открыл её.
— Компания больше не моя, — сказал он.
Патриция нахмурилась.
— Что ты имеешь в виду?
— Я передам управление совету сотрудников. А прибыль от своей доли направлю в фонд лечения детей и оплачу обследования Оливии. Не как покупку прощения. Как долг, который нельзя отменить.
— Ты разрушишь дело своего отца.
— Нет. Я впервые перестану строить его на страхе.
Я ожидала от себя злости. Её было достаточно, чтобы пережить восемь лет. Но теперь рядом стояли мои дети, и каждый из них смотрел не на прошлое, а на то, что произойдёт через минуту.
— Маркус, — сказала я, — ты можешь быть их отцом только по правилам, которые установлены не тобой. Никаких тайных визитов. Никаких обещаний детям без разговора со мной. Все обследования — вместе. И если ты исчезнешь хоть раз, я больше не стану объяснять им, почему.
— Согласен.
— И ещё. Ты расскажешь им правду, когда они будут готовы. Не версию Патриции. Не свою красивую версию. Всю.
— Согласен.
Оливия потянула меня за рукав.
— А сегодня он может поехать с нами?
Я посмотрела на Маркуса.
Он не просил. Не умолял. Просто ждал решения, которое больше не мог присвоить себе.
— Сегодня может, — сказала я.
В машине дети спорили, кто будет сидеть рядом с ним. София достала из рюкзака шахматную доску. Этан объяснял правила слишком быстро. Ноа объявил, что папа обязан проиграть хотя бы две партии. Оливия молчала, пока мы не выехали на шоссе.
Потом протянула Маркусу печенье в маленькой бархатной коробочке.
— Это я испекла для бабушки. Но она пока не заслужила.
Маркус взял печенье обеими руками.
— А я заслужил?
Оливия посмотрела ему прямо в глаза.
— Пока не знаю. Съешь и докажи.
Он кивнул.
А за спиной у нас, в доме с разбитым бокалом и спрятанными письмами, Патриция впервые осталась без власти над чужой правдой.
На переднем сиденье Маркус осторожно отломил кусочек печенья, и Оливия сказала:
— Не торопись, папа. Мы только начали.
Пропустили начало?


