ЧАСТЬ 4
В девять сорок пять я вошёл в зал совета директоров вместе с Эммой и Кларой. На длинном столе лежали папки, банковские выписки и копия поддельного соглашения. За окнами блестел Чикаго, но никто не смотрел на город.
Во главе стола сидела моя мать, Эвелин Харрисон. На ней был кремовый костюм и брошь в виде серебряного компаса — подарок отца, который она носила даже после его смерти.
— Ты привёл её сюда? — спросила она.
— Я привёл свидетеля.
Клара поставила папку на стол.
— И документы.
Мать коснулась броши. Металл тихо звякнул о стекло.
— Всё это давным-давно не имеет значения.
— Для тебя, возможно, — сказал я. — Не для Эммы и моих сыновей.
Она резко подняла глаза.
— Не называй их своими, пока нет доказательств.
Эмма шагнула вперёд.
— Доказательства есть. Но вы боялись не их.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю, что вы пришли ко мне в день похорон матери Натана и предложили деньги за молчание.
Мать побледнела.
— Я пыталась защитить сына.
— От чего? — спросил я. — От собственных детей?
За столом зашептались директора. Финансовый директор, мистер Льюис, открыл папку с выписками.
— Деньги из семейного фонда переводились на счета трёх подрядчиков. Все компании зарегистрированы в один день.
— Виктор распоряжался фондом, — сказала мать. — Я лишь подписывала бумаги.
— Ты подписывала и после его смерти, — ответил я.
Она сжала губы.
Вот чего я не ожидал. Отец был архитектором этой лжи, но мать годами поддерживала её, потому что боялась потерять не меня, а положение рядом со мной.
Клара достала ещё один лист.
— Здесь ваша подпись на переводе восьми миллионов долларов, госпожа Харрисон. Дата — через месяц после смерти Виктора.
— Я не знала, что подписываю.
— Вы читали каждую страницу, — сказала Клара. — Я видела.
Мать вскочила.
— Ты хочешь разрушить компанию из-за женщины, которая скрывала детей?
Эмма вздрогнула, но ответила спокойно:
— Я скрывала их, потому что верила вашему мужу. Вы знали, что он лжёт. И всё равно позволили мне рожать в одиночестве.
Я посмотрел на мать.
— Почему ты не сказала мне после смерти отца?
Её пальцы легли на серебряный компас.
— Потому что он оставил письмо. В нём было сказано: если дети появятся, компания рухнет. Он угрожал продать долю и оставить всех без средств.
— И ты поверила ему?
— Я поверила, что ты не выдержишь правды.
Эти слова ударили сильнее обвинения.
Я открыл последнюю папку.
— Вот решение совета. Я передаю тридцать миллионов долларов в независимый фонд для Итона и Ноа, а управление строительным подразделением отдаю людям, которые не связаны с нашей семьёй.
Льюис поднял голову.
— Ты отказываешься от контрольного пакета?
— От части. И от права единолично распоряжаться фондом.
Мать смотрела на меня так, будто я снова был мальчиком, которого она могла остановить одним взглядом.
— Ты уничтожишь то, что строил твой отец.
— Нет. Я перестану строить на его лжи.
В тот же день совет отстранил мать от управления фондом. Семейную компанию не закрыли, но все её личные счета и переводы передали на независимую проверку. Я не добивался для неё тюрьмы. Мне было важнее, чтобы она больше не могла распоряжаться чужой жизнью одним росчерком.
Эмма не простила меня сразу.
Мы встретились вечером в школьной лаборатории. Дети сидели за столом и собирали модель ракеты из картонных трубок. Итан приклеивал крыло, а Ноа сердито держал клей.
— Оно не полетит, — сказал Ноа.
— Полетит, если не торопиться, — ответила Эмма.
Я остановился у входа.
— Можно?
Она посмотрела на меня, потом на мальчиков.
— Можешь войти. Но не изображай отца за один вечер.
— Не буду.
— И не покупай им всё подряд.
— Постараюсь.
Итан поднял голову.
— Ты тот дядя с картинки?
Я присел рядом.
— Наверное, да.
— У тебя правда есть высокий дом?
— Есть несколько.
— А ракета есть?
— Пока нет.
Ноа протянул мне картонное крыло.
— Тогда держи. Только не урони.
Я держал его обеими руками, словно это была самая важная вещь в моей жизни.
Позже Эмма вышла со мной в коридор. На стене висели фотографии учеников, а под ними — новый план лаборатории. В углу стояла коробка с неоплаченными счетами. Эмма заметила мой взгляд.
— Долги я не возьму из твоего фонда, — сказала она.
— Это не подарок тебе.
— А что?
— Деньги на лечение детей. И страховка, которую я обязан был оформить четыре года назад.
Она долго молчала.
— Я не обещаю, что мы снова станем семьёй.
— Я тоже не прошу обещаний.
— Тогда чего ты хочешь?
Я услышал за стеной спор мальчиков о цвете пламени на ракете.
— Чтобы они знали, что я не исчезну.
Эмма отвела глаза.
— Для этого мало подписей.
— Я знаю.
На следующий день мы поехали в больницу. Не для нового анализа — он уже подтвердил отцовство, — а чтобы закрыть старую задолженность и поговорить с врачом, который помнил рождение близнецов. В архиве сохранилась карточка: два браслета, два имени, подпись Эммы и пустая строка напротив слова «отец».
Я попросил врача дать мне ручку.
— Не вписывай себя, — сказала Эмма.
Я остановился.
— Почему?
— Потому что это не исправит прошлое.
— Тогда что исправит?
Она посмотрела на близнецов. Итан прижимал к стеклу ладонь, а Ноа считал этажи.
— Приходи завтра. И послезавтра. Потом ещё раз. Без камер, без переводов и без красивых речей.
— Хорошо.
— И привези не игрушки.
— Что же?
— Книгу про космос. Но такую, где объясняют, почему ракеты иногда падают.
Я улыбнулся.
— Зачем им это?
— Чтобы они знали: падение не всегда означает конец полёта.
Через неделю в школьной лаборатории состоялось первое занятие. Я не сидел во главе, не произносил речь и не называл своё имя. Эмма поставила передо мной коробку с деталями.
— Собери двигатель.
— Я строю башни, а не ракеты.
— Сегодня будешь слушать инженера.
Итан нахмурился.
— Пап, ты опять неправильно держишь.
Слово прозвучало случайно, без торжественности. Но Эмма замерла. Я тоже.
— Покажи, — сказал я.
Ноа подвинул ко мне тетрадь с ракетами. На первой странице он нарисовал большую башню, два маленьких космонавта и третьего человека, который держал их за руки.
Внизу кривыми буквами было написано: «Натан помогает запускать».
Я не стал исправлять рисунок и не стал спрашивать, можно ли оставить его себе.
Просто приклеил его над рабочим столом лаборатории, рядом с планом новой ракеты.
И когда Итан, прищурившись, спросил, готов ли двигатель, Эмма впервые не ответила за меня.
Я поднял картонный корпус, а два мальчика наклонились ближе.
— Готов, — сказал я. — Запускаем вместе.
Пропустили начало?


