ЧАСТЬ 4 — Я отказалась брать деверя на нашу тридцатую годовщину, но после одной его фразы мой муж побледнел

ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла, что услышала.

Костя стоял у стены, прижав ладонь к медному браслету. Медсестра уже доставала из сумки прибор для измерения давления, а Гена пытался оттолкнуть кислородную маску.

— Что значит «Костя может не проснуться»? — спросила я.

Гена повернул голову.

— Донорская процедура рискованная.

— Какая процедура?

Ответил не он.

— Ему будут брать часть костного мозга, — сказал Костя. — Не сердце. Не почку. Клетки для восстановления после операции. Врачи говорят, что это безопасно, но стопроцентной гарантии никто не даёт.

— А ты решил, что можешь отказаться от операции, чтобы он не рисковал?

Гена сжал маску.

— Я не хочу, чтобы он расплачивался за мою глупость.

— Ты уже расплачиваешься за неё тем, что решил оставить меня в неведении.

Фельдшер поднял глаза.

— Нам надо ехать. Разговор продолжите в машине.

— Я поеду с ним, — сказал Костя.

— Нет, — ответила я.

Оба брата посмотрели на меня.

— Поедем все. И больше никто не будет принимать решения за всех остальных.

В карете пахло резиной, спиртом и влажной шерстью. Я сидела возле носилок, держала Гену за пальцы, а Костя устроился у двери. На каждом повороте металлическая пряжка его сумки звенела о лавку.

— Почему ты не сказал мне в октябре? — спросила я.

Гена смотрел в потолок.

— Потому что ты тогда ухаживала за мамой Люды после операции. Ты приезжала к ней каждый вечер. Я видел, как ты возвращалась домой и засыпала в пальто. Я не хотел снова превращать твою жизнь в больницу.

— Ты не хотел лишиться привычной жизни.

— И этого тоже.

Он сказал это честно. От этой честности стало больнее.

В приёмном отделении нас встретила кардиолог Марина Сергеевна — невысокая женщина в зелёной шапочке, с ручкой, прикреплённой к карману тонкой цепочкой.

— Господин Воронов, вы снова отказались от операции?

— Пока да.

— Тогда я буду говорить не с вами одним. Где ваша жена?

Я шагнула вперёд.

— Здесь.

Врач посмотрела на Костю.

— А вы брат-донор?

— Если ещё нужен.

— Нужен. Но решение о процедуре принимаете вы, а не он.

Гена попытался приподняться.

— Марина Сергеевна, я не согласен.

— Вы не согласны на помощь брата. Но от операции вы отказаться не можете, если хотите дожить до утра. Сейчас у вас началось расслоение аневризмы.

У меня подкосились ноги.

— Вы можете его спасти?

— Можем попытаться. Но времени мало.

Гена протянул руку ко мне.

— Наташ, если со мной что-то случится, не позволяй Косте…

— Я сама решу, что позволять, — перебила я. — И ты тоже сам решишь, но после того, как услышишь всё от врачей, а не от собственного страха.

Костя подошёл к брату.

— Я подписал согласие на обследование. Не на процедуру. У меня есть право остановиться, если врачи найдут риск.

Гена смотрел на него, будто впервые увидел.

— Ты всё это время мог сказать.

— А ты всё это время мог не изображать бессмертного.

Марина Сергеевна раскрыла карту.

— Вот что будет. Сначала операция Геннадия. Потом обследуют Константина. Если совместимость подтвердится и риски будут приемлемыми, он решит сам. Никто не приносит себя в жертву из чувства вины.

Эта фраза повисла между нами.

Костя отвернулся.

— Я не из чувства вины.

— Тогда из чего? — спросила я.

Он долго молчал, потом снял с руки медный браслет и положил его на край стойки.

— Мама подарила его мне перед свадьбой. Сказала, что я всегда должен возвращаться туда, где меня ждут. Лариса ушла, сын перестал звонить, а я решил, что никто меня больше не ждёт. Поэтому начал приходить к вам. Сначала действительно «на минутку». Потом понял, что не умею уйти.

Я вспомнила его пакеты с хлебом, его дурацкие шутки, его вопросы о моём рабочем графике. За раздражением всё это время прятался не наглый родственник, а человек, который цеплялся за кухонный стол, как за край берега.

— Ты мог попросить, — сказала я.

— Не умею.

— Научишься.

В этот момент из операционной вышла медсестра.

— Решение принято?

Гена посмотрел на меня.

— Если я соглашусь, ты останешься рядом?

— Я останусь рядом, если ты перестанешь распоряжаться моей жизнью за меня.

Он слабо улыбнулся.

— Согласен.

— И Костя не будет жить у нас.

Костя фыркнул.

— Даже если я буду донором?

— Особенно если будешь донором. После этого ты неделю проведёшь у себя, а мы будем приходить к тебе по расписанию.

— По расписанию?

— В понедельник и четверг. Остальные дни — по предварительному звонку.

Он подумал.

— Можно во вторник вместо четверга?

Я впервые за весь день рассмеялась. Коротко, нервно, со слезами.

Гену увезли за двери операционной. На каталке остался его клетчатый шарф, и я машинально прижала его к груди. Костя сел рядом со мной на пластиковый стул.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он.

— За Суздаль — почти.

— Я забронировал три номера.

— Зачем три?

— Один на случай, если вы помиритесь. Второй, если поссоритесь. Третий для меня.

— А годовщина?

— Отменим.

Я посмотрела на часы. До нашей даты оставалось чуть больше часа.

— Нет. Не отменим. Когда Гена выйдет, мы отпразднуем её здесь. Без макарон, без сюрпризов и без решений, принятых за моей спиной.

Костя кивнул.

Операция длилась почти четыре часа. Врач вышла под утро и сказала, что сердце удалось восстановить. Гена останется в больнице надолго, но самое опасное миновало.

Костя прошёл своё обследование через два дня. Совместимость подтвердили, но врачи нашли у него собственную проблему с давлением и запретили немедленную процедуру. Для помощи брату ему самому сначала требовалось лечение.

Когда я сообщила об этом Гене, он долго смотрел на меня, а потом попросил позвать Костю.

— Ты слышал? — спросил Гена.

— Слышал.

— Лечись.

— Сам знаю.

— Нет, не знаешь. Поэтому я буду звонить.

Костя усмехнулся.

— Только не каждый день.

— Каждый второй.

Я стояла между ними и держала в руках тот самый жёлтый брелок-молнию, который Костя забыл на тумбе в гостевом доме. Хозяйка прислала его с курьером вместе с запиской: «Ваш праздник всё ещё ждёт вас».

Через неделю мы вернулись в Суздаль втроём. Гена приехал в инвалидном кресле, Костя — с папкой анализов, а я — с маленьким пирогом, который испекла ночью.

Мы сидели за столом в отдельной комнате гостевого дома. За окном звонили колокола, но никто не торопился выходить.

— За тридцать лет, — сказал Гена.

— За то, чтобы следующие тридцать мы говорили словами, а не намёками, — добавила я.

Костя поднял чашку с чаем.

— И за то, чтобы «на минутку» действительно означало минутку.

Гена посмотрел на него и вдруг рассмеялся так, что сразу закашлялся.

— Тебе нельзя смеяться.

— А тебе нельзя командовать.

— А мне нельзя приходить без звонка, — признал Костя.

Я положила жёлтый брелок рядом с его чашкой.

— Тогда начнём с простого. Завтра ты позвонишь перед тем, как прийти.

Костя взял брелок, но не убрал в карман.

— Наташ, а если я сначала спрошу, можно ли просто посидеть рядом?

Я посмотрела на двух братьев, один из которых едва не потерял жизнь, а другой едва не отдал себя, лишь бы не потерять его.

— Тогда я поставлю ещё одну чашку.

И жёлтая молния на брелоке тихо качнулась между ними, будто наконец указала не дорогу прочь, а место, куда можно вернуться.

Оцените статью