ЧАСТЬ 4
Я не сразу поняла, что услышала.
Костя стоял у стены, прижав ладонь к медному браслету. Медсестра уже доставала из сумки прибор для измерения давления, а Гена пытался оттолкнуть кислородную маску.
— Что значит «Костя может не проснуться»? — спросила я.
Гена повернул голову.
— Донорская процедура рискованная.
— Какая процедура?
Ответил не он.
— Ему будут брать часть костного мозга, — сказал Костя. — Не сердце. Не почку. Клетки для восстановления после операции. Врачи говорят, что это безопасно, но стопроцентной гарантии никто не даёт.
— А ты решил, что можешь отказаться от операции, чтобы он не рисковал?
Гена сжал маску.
— Я не хочу, чтобы он расплачивался за мою глупость.
— Ты уже расплачиваешься за неё тем, что решил оставить меня в неведении.
Фельдшер поднял глаза.
— Нам надо ехать. Разговор продолжите в машине.
— Я поеду с ним, — сказал Костя.
— Нет, — ответила я.
Оба брата посмотрели на меня.
— Поедем все. И больше никто не будет принимать решения за всех остальных.
В карете пахло резиной, спиртом и влажной шерстью. Я сидела возле носилок, держала Гену за пальцы, а Костя устроился у двери. На каждом повороте металлическая пряжка его сумки звенела о лавку.
— Почему ты не сказал мне в октябре? — спросила я.
Гена смотрел в потолок.
— Потому что ты тогда ухаживала за мамой Люды после операции. Ты приезжала к ней каждый вечер. Я видел, как ты возвращалась домой и засыпала в пальто. Я не хотел снова превращать твою жизнь в больницу.
— Ты не хотел лишиться привычной жизни.
— И этого тоже.
Он сказал это честно. От этой честности стало больнее.
В приёмном отделении нас встретила кардиолог Марина Сергеевна — невысокая женщина в зелёной шапочке, с ручкой, прикреплённой к карману тонкой цепочкой.
— Господин Воронов, вы снова отказались от операции?
— Пока да.
— Тогда я буду говорить не с вами одним. Где ваша жена?
Я шагнула вперёд.
— Здесь.
Врач посмотрела на Костю.
— А вы брат-донор?
— Если ещё нужен.
— Нужен. Но решение о процедуре принимаете вы, а не он.
Гена попытался приподняться.
— Марина Сергеевна, я не согласен.
— Вы не согласны на помощь брата. Но от операции вы отказаться не можете, если хотите дожить до утра. Сейчас у вас началось расслоение аневризмы.
У меня подкосились ноги.
— Вы можете его спасти?
— Можем попытаться. Но времени мало.
Гена протянул руку ко мне.
— Наташ, если со мной что-то случится, не позволяй Косте…
— Я сама решу, что позволять, — перебила я. — И ты тоже сам решишь, но после того, как услышишь всё от врачей, а не от собственного страха.
Костя подошёл к брату.
— Я подписал согласие на обследование. Не на процедуру. У меня есть право остановиться, если врачи найдут риск.
Гена смотрел на него, будто впервые увидел.
— Ты всё это время мог сказать.
— А ты всё это время мог не изображать бессмертного.
Марина Сергеевна раскрыла карту.
— Вот что будет. Сначала операция Геннадия. Потом обследуют Константина. Если совместимость подтвердится и риски будут приемлемыми, он решит сам. Никто не приносит себя в жертву из чувства вины.
Эта фраза повисла между нами.
Костя отвернулся.
— Я не из чувства вины.
— Тогда из чего? — спросила я.
Он долго молчал, потом снял с руки медный браслет и положил его на край стойки.
— Мама подарила его мне перед свадьбой. Сказала, что я всегда должен возвращаться туда, где меня ждут. Лариса ушла, сын перестал звонить, а я решил, что никто меня больше не ждёт. Поэтому начал приходить к вам. Сначала действительно «на минутку». Потом понял, что не умею уйти.
Я вспомнила его пакеты с хлебом, его дурацкие шутки, его вопросы о моём рабочем графике. За раздражением всё это время прятался не наглый родственник, а человек, который цеплялся за кухонный стол, как за край берега.
— Ты мог попросить, — сказала я.
— Не умею.
— Научишься.
В этот момент из операционной вышла медсестра.
— Решение принято?
Гена посмотрел на меня.
— Если я соглашусь, ты останешься рядом?
— Я останусь рядом, если ты перестанешь распоряжаться моей жизнью за меня.
Он слабо улыбнулся.
— Согласен.
— И Костя не будет жить у нас.
Костя фыркнул.
— Даже если я буду донором?
— Особенно если будешь донором. После этого ты неделю проведёшь у себя, а мы будем приходить к тебе по расписанию.
— По расписанию?
— В понедельник и четверг. Остальные дни — по предварительному звонку.
Он подумал.
— Можно во вторник вместо четверга?
Я впервые за весь день рассмеялась. Коротко, нервно, со слезами.
Гену увезли за двери операционной. На каталке остался его клетчатый шарф, и я машинально прижала его к груди. Костя сел рядом со мной на пластиковый стул.
— Ты меня ненавидишь? — спросил он.
— За Суздаль — почти.
— Я забронировал три номера.
— Зачем три?
— Один на случай, если вы помиритесь. Второй, если поссоритесь. Третий для меня.
— А годовщина?
— Отменим.
Я посмотрела на часы. До нашей даты оставалось чуть больше часа.
— Нет. Не отменим. Когда Гена выйдет, мы отпразднуем её здесь. Без макарон, без сюрпризов и без решений, принятых за моей спиной.
Костя кивнул.
Операция длилась почти четыре часа. Врач вышла под утро и сказала, что сердце удалось восстановить. Гена останется в больнице надолго, но самое опасное миновало.
Костя прошёл своё обследование через два дня. Совместимость подтвердили, но врачи нашли у него собственную проблему с давлением и запретили немедленную процедуру. Для помощи брату ему самому сначала требовалось лечение.
Когда я сообщила об этом Гене, он долго смотрел на меня, а потом попросил позвать Костю.
— Ты слышал? — спросил Гена.
— Слышал.
— Лечись.
— Сам знаю.
— Нет, не знаешь. Поэтому я буду звонить.
Костя усмехнулся.
— Только не каждый день.
— Каждый второй.
Я стояла между ними и держала в руках тот самый жёлтый брелок-молнию, который Костя забыл на тумбе в гостевом доме. Хозяйка прислала его с курьером вместе с запиской: «Ваш праздник всё ещё ждёт вас».
Через неделю мы вернулись в Суздаль втроём. Гена приехал в инвалидном кресле, Костя — с папкой анализов, а я — с маленьким пирогом, который испекла ночью.
Мы сидели за столом в отдельной комнате гостевого дома. За окном звонили колокола, но никто не торопился выходить.
— За тридцать лет, — сказал Гена.
— За то, чтобы следующие тридцать мы говорили словами, а не намёками, — добавила я.
Костя поднял чашку с чаем.
— И за то, чтобы «на минутку» действительно означало минутку.
Гена посмотрел на него и вдруг рассмеялся так, что сразу закашлялся.
— Тебе нельзя смеяться.
— А тебе нельзя командовать.
— А мне нельзя приходить без звонка, — признал Костя.
Я положила жёлтый брелок рядом с его чашкой.
— Тогда начнём с простого. Завтра ты позвонишь перед тем, как прийти.
Костя взял брелок, но не убрал в карман.
— Наташ, а если я сначала спрошу, можно ли просто посидеть рядом?
Я посмотрела на двух братьев, один из которых едва не потерял жизнь, а другой едва не отдал себя, лишь бы не потерять его.
— Тогда я поставлю ещё одну чашку.
И жёлтая молния на брелоке тихо качнулась между ними, будто наконец указала не дорогу прочь, а место, куда можно вернуться.
Пропустили начало?



