ЧАСТЬ 4
Павел не успел договорить, потому что медсестра вытолкнула нас из палаты.
За стеклом врачи окружили Виктора. Его тело выгнулось, на лице появилась маска кислорода, а зелёная линия монитора превратилась в бешеную дрожь.
Мелисса прижала Никиту к себе.
— Ты специально всё это устроила, — сказала она.
— Я не устраивала его болезнь.
— Но ждала, пока он умрёт!
— Я ждала, пока он подпишет бумаги, которые сам принёс.
Мелисса ударила ладонью по стене. На её пальце сверкнуло кольцо, которого раньше я не замечала.
— Ты думаешь, победила?
— Нет. Я думаю, что никто здесь не победил.
Павел стоял рядом, сжимая кожаную папку.
— Перевод на имя Итана — не подарок, — сказал он. — Виктор использовал его как подставного владельца. Деньги поступили на счёт, но вместе с ними пришло обязательство по кредиту. Если мы не докажем, что Итан не участвовал в операции, банк предъявит требования ему.
Я почувствовала, как холодеют ладони.
— Сколько?
— Двенадцать миллионов. И ещё проценты.
За стеклом Виктор резко дёрнулся. Доктор Соколова кивнула медсестре, и аппарат зашипел громче.
Итан посмотрел на меня.
— Он специально подставил меня?
Я не ответила сразу.
— Он хотел спрятать деньги там, где никто не станет искать. Думал, что я буду слишком занята его наследством и не замечу долга.
Павел открыл папку.
— Но есть документ, который меняет всё. Доверенность на перевод подписана не Итаном.
— А кем? — спросил Итан.
Павел протянул лист.
Я узнала почерк Виктора. Но подпись под ним принадлежала не ему.
Она была моей.
Подпись выглядела почти настоящей. Только нижняя петля в букве «Е» была сделана слишком длинной.
Я вспомнила, как три года назад Виктор просил меня оставить образец подписи для страховой компании.
— Он подделал её, — сказала я.
— Да. И сделал это не один, — ответил Павел.
Из коридора донёсся спокойный голос:
— Не один.
Мы обернулись.
У лифта стояла Марина Левицкая. Она держала в руках телефон, но теперь её лицо было совсем другим — усталым и испуганным.
— Я готова дать показания, — сказала она.
Вера Андреевна резко повернулась к ней.
— Ты предаёшь Виктора?
— Виктор предал всех ещё до того, как позвал меня сюда.
Марина рассказала, что две недели назад Виктор попросил её подготовить фиктивный перевод на имя Итана. Он хотел, чтобы после смерти долги легли на моего сына, а деньги исчезли на счёте, доступ к которому имела только Мелисса.
Мелисса попятилась.
— Это ложь.
Марина включила экран телефона. Там была переписка с Виктором, но не запись его голоса и не тайная съёмка — обычные сообщения, где он давал распоряжения, обсуждал суммы и требовал «сломать Елену окончательно».
Я прочитала последнюю строку.
«Если она заплачет, значит, всё получилось».
Я закрыла глаза.
Не потому, что мне было больно узнать о его жестокости. Боль я знала давно.
Мне стало жаль человека, которым он когда-то был. Того Виктора, который однажды ночью стоял на кухне босиком и обещал никогда не использовать мою любовь против меня.
Я открыла глаза.
— Где деньги? — спросила я.
Марина назвала номер счёта. Павел сразу позвонил в банк. Оказалось, что перевод ещё не завершён: операция ожидала подтверждения Виктора, потому что сумма превышала лимит.
— Значит, деньги можно вернуть, — сказал Итан.
— Можно, — ответила я. — Но документы всё равно придётся предъявить.
— В суд?
— Сначала нотариусу и банку. Потом, если понадобится, в суде. Но я не хочу, чтобы твоя жизнь началась с чужой грязи.
Он посмотрел на дверь реанимации.
— А если он умрёт, так и не услышав меня?
— Тогда скажи сейчас.
Итан вошёл в палату один.
Через минуту я увидела, как он сел рядом с кроватью. Виктор уже не мог говорить. Его пальцы едва заметно двигались по простыне.
— Папа, — сказал Итан, наклоняясь к нему. — Я не буду брать ни один дом. Ни одну машину. Но я заберу своё имя из твоих долгов.
Виктор открыл глаза.
— Прости, — прошептал он.
— Я услышал. Но прощение не отменяет документы.
Виктор посмотрел на меня.
Я подошла к кровати. На тумбочке всё ещё стоял мой чай. Он остыл, а на поверхности появилась тонкая плёнка.
— Ты знала про Никиту? — спросил он.
— Да.
— Почему не сказала?
— Потому что мальчик не должен был платить за твою ложь.
— А я?
— Ты заплатишь тем, что больше не сможешь распоряжаться чужой жизнью.
Он сжал губы.
— Ты меня ненавидишь?
Я посмотрела на его прозрачное лицо, на впалые щёки и след от маски на коже.
— Я ненавидела женщину, которой ты позволял мне быть: тихой, удобной, благодарной за крошки. Но тебя я больше не люблю.
Эти слова оказались тяжелее любого крика.
Виктор отвернулся к стене.
Мелисса осталась в коридоре. Марина передала Павлу все документы. Вера Андреевна сидела на пластиковом стуле, прижимая к груди платок.
— Вы заберёте всё? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Я заберу только то, что принадлежит мне и Итану.
— А мальчик?
Я посмотрела на Никиту. Он стоял у автомата с водой и держал в руках бумажный стакан, который мял от напряжения.
— Никита получит не дома. Он получит правду и отдельный счёт, который нельзя будет использовать против него.
Мелисса подняла голову.
— Ты оставишь ему деньги?
— Часть средств, которые Виктор тратил на него, законно принадлежит ему. Но распоряжаться ими будет независимый попечитель, пока Никита не станет совершеннолетним.
— После всего, что я сделала?
— Я делаю это не для тебя.
Никита подошёл ко мне.
— Ты правда знала, что он не мой отец?
— Знала, что он не твой биологический отец.
— А кто тогда?
Я посмотрела на Мелиссу. Она закрыла глаза.
— Этого ответа ты заслуживаешь от неё. Не от меня.
Мелисса впервые взяла сына за руку не как щит, а как ребёнка.
— Я расскажу тебе, — сказала она. — Но не сегодня.
Никита кивнул, хотя слёзы уже текли по его щекам.
В этот момент из палаты донёсся длинный ровный звук.
Мы все замерли.
Доктор Соколова вышла через несколько секунд.
— Он умер спокойно, — сказала она. — Рядом был сын.
Итан вышел следом. В руке он держал маленький лист бумаги.
— Что это? — спросила я.
— Его последняя подпись. Доктор попросила подтвердить согласие на донорство роговиц. Он не мог поставить отпечаток, поэтому я держал его палец.
Я взяла лист.
Внизу стояла неровная подпись Виктора. Рядом — подпись Итана как свидетеля.
Человек, который всю жизнь делил людей на «своих» и «чужих», в конце отдал не дом, не машину и не деньги.
Он отдал то, что ещё мог спасти в другом человеке.
Через два дня банк отменил перевод. Нотариус признал восемь передач недействительными, а компания Павла заморозила счета до полного расчёта. Марина передала документы о подделке подписи, но я не стала превращать последние часы Виктора в публичную расправу. Мне было достаточно того, что его схема не досталась Итану.
Восемь домов вернулись в семейную компанию. Три машины продали, а деньги разделили между Итаном и Никитой через защищённые счета. Дом у озера я оставила себе не ради памяти о Викторе, а потому что там когда-то похоронила прах своего отца и не собиралась отдавать чужой семье место, которое принадлежало моему детству.
Через неделю я приехала туда с Итаном. Он привёз папку с банковскими бумагами. Я — старый ежедневник с медной ласточкой.
Мы сидели на веранде, и Итан раскладывал документы по стопкам.
— Мам, — сказал он, — ты могла уйти ещё тринадцать лет назад.
— Могла.
— Почему осталась?
Я провела пальцем по выгравированной дате.
— Сначала ради доказательств. Потом ради тебя. А потом поняла, что уже не жду от него разрешения жить.
Он улыбнулся.
— А Никита?
— Он тоже не виноват.
— Ты всегда будешь его защищать?
— Только пока он не научится защищать себя сам.
В тот вечер мы нашли в шкафу Виктора ещё одну вещь — маленькую деревянную машинку, которую Итан сделал в семь лет. На днище детской рукой было написано: «Папе, чтобы он возвращался домой».
Итан долго держал её в ладони.
Потом достал нож, аккуратно соскоблил одно слово и написал вместо него другое.
«Мне».
Он поставил машинку на папку с документами, рядом с медной ласточкой.
А я впервые позволила себе закрыть не дверь, а дело: на последней странице ежедневника вывела дату и одну фразу — «Подпись получена».
Внизу, под ней, Итан добавил: «Но меня не отдали».




